Предсмертный бред
3 февраля 2026 г., 12:00
Дождь в Сиэтле, казалось, не собирался отступать, он лишь преобразился из оглушительного, сокрушающего всё на своём пути ливня в нечто более коварное и выматывающее — в бесконечную, пронизывающую до самых костей изморось, что затягивала мир за запотевшим стеклом балкона серой, дрожащей вуалью, стирая четкие линии зданий и растворяя неоновые огни в размытых, болезненных бликах.
Внутри номера мотеля, чьи стены впитали запахи дезинфекции, старого табака и отчаяния бесчисленных постояльцев, воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушало лишь неровное, поверхностное дыхание Макс, успевшее стать почти бесшумным после того, как физическое истощение наконец пересилило натянутые до предела нервы. Они уложили её, вернее, она сама рухнула на жёсткий, продавленный посередине матрас, едва коснувшись подушки ухом — словно выключатель щёлкнул где-то в глубине её сознания, отрубив последние остатки бодрствования. Одеяло, грубое и холодное на ощупь, она инстинктивно, с почти детским жестом, натянула до самого подбородка, и этот неосознанный жест тронул что-то глубокое и давно затвердевшее в душах обоих, кто наблюдал за ней из сумрака комнаты.
Первой пришла в движение Хлоя — она выпрямилась со скрипящей кровати, и в тусклом свете, пробивавшемся с улицы, её лицо казалось высеченным из бледного мрамора, с резкими тенями под глазами и усталыми морщинками у рта, что выдавали колоссальное напряжение последних дней. Молча, одним лишь выразительным кивком головы, она указала на дверь, ведущую на узкий, облезлый балкончик, что висел над чёрной бездной мокрого асфальта и мигающих рекламных вывесок, соблазнявших пустоту. Нейтан, всё ещё пребывавший в том ледяном, операционном трансе, в который погрузился после подслушанного в подвале чудовищного разговора, машинально, почти на автомате, последовал за ней, его движения были лишены привычной резкости, а скорее напоминали движения очень усталого человека.
Холодный, насыщенный влагой воздух снаружи обжёг им лёгкие, оказавшись одновременно болезненным и очищающим контрастом после спертой, затхлой атмосферы комнаты. Хлоя, не удостаивая его взглядом, сунула руку в карман своей куртки и извлекла оттуда смятую пачку «Мальборо»; ловким, отработанным движением она стукнула ею по костяшкам пальцев, выбив две сигареты. Одну зажала между тонкими, поджатыми губами, вторую, не глядя, протянула ему через разделявшее их пространство, насыщенное всем несказанным, что копилось между ними годами. Он взял, и на миг его холодные, несмотря на всё внутреннее напряжение, пальцы коснулись её таких же холодных. Зажигалка срывалась несколько раз, пока наконец не выбросила дрожащий, жёлтый язычок пламени; она прикурила свою, затем, не меняя выражения лица, поднесла огонь к кончику его сигареты.
В тусклом, колеблющемся свете её глаза — синие, как трещина в полярном льду, — пристально и безжалостно впились в его профиль, изучая каждую черту, выискивая малейшую трещину в этой новой, ледяной маске. Первые затяжки они сделали почти синхронно, долгие и глубокие, превратив простой акт курения в некий немой, почти ритуальный обмен. Дым, тяжёлый и едкий, смешивался с влажным туманом и медленно растворялся в непроглядной сырости ночи, становясь её частью.
— Ну что, Прескотт, — её голос прозвучал непривычно хрипло, без былой показной, язвительной броскости, но с той самой стальной, негнущейся нитью на самом дне, что всегда отличала её от всех остальных обитателей Блэквелла. — Собираешься теперь отмалчиваться, как герой какого-нибудь немого кино, пока мы тут все, простите за выражение, по швам трещим? Или, наконец, снимешь с себя эту дурацкую, самопровозглашённую корону мученика и поведаешь, с какого чёрта вообще всё это началось и почему именно она оказалась в центре твоего личного апокалипсиса?
Нейтан медленно выдохнул струйку дыма, следя за тем, как она клубится, расползается и бесследно исчезает в сыром мраке. Старое, верное раздражение кольнуло где-то под рёбрами, знакомой и почти успокаивающей болью, но было немедленно задавлено всепоглощающей усталостью и чудовищной тяжестью знаний, которые он теперь нёс в себе, как крест. — Что именно я должен поведать, Прайс? — его голос прозвучал плоско, автоматически включив защитный режим высокомерного отпрыска богатого клана. — Секретную формулу изготовления фальшивых документов или, может быть, мастер-класс по угону пикапов за три минуты? Судя по всему, у тебя и без моих инструкций с этим делом проблем никогда не возникало.
Хлоя фыркнула, но звук получился коротким, безжизненным, лишённым привычной ехидной энергии. — Остроумно, просто блеск. Прямо материал для школьного стенгазетного памфлета. Я не об этом. Я о том, нахуя ты втянул в эту свою долбанную игру в кошки-мышки с сборищем психопатов именно её. — Она резко повернулась к нему, прислонившись спиной к холодному, влажному от конденсата железному ограждению балкона. — Макс, что фотографирует бабочек и наивно верит, будто мир можно исправить одним удачно пойманным в объектив кадром. Её, блять. Почему именно она должна расплачиваться за твои разборки с призраками прошлого и маньяками настоящего?
Вопрос повис в воздухе между ними, острый, неумолимый и тяжелый, как гильотина, готовая рухнуть. Нейтан отвернулся, уставившись в мерцающую неоновую вывеску на фасаде здания через дорогу, будто в этом бессмысленном слове заключалась какая-то великая тайна. — Я её не втягивал, — пробормотал он, и даже ему самому его слова показались жалкой, прозрачной ложью. — Она сама в это полезла.
— Да брось ты, — резко, почти свирепо оборвала его Хлоя. — Хватит кормить меня этой дешевыми оправданиями. Ты с первого же взгляда на неё, я уверена на все сто, понял, что она — идеальная кандидатка. Достаточно сильная внутренне, чтобы выдержать тонны твоего личного дерьма, и при этом достаточно сломанная где-то глубоко внутри, чтобы не сбежать при первых же признаках настоящей, смертельной опасности. Плющ на руинах, да? Только руины-то, на которых ты её решил поселить, оказались не живописными развалинами, а настоящей, заряженной динамитной шашкой. И вот она теперь здесь, с нами, в этом дерьмовом, вонючем мотеле на краю света, с сотней километров вранья собственным родителям за душой и парой настоящих, одержимых маньяков, идущих по её следу. Как она теперь, по-твоему гениальному разумению, будет из всего этого выбираться? Или ты уже предусмотрел для неё удобный, быстрый выход в виде аккуратной могилки где-нибудь по соседству с Рэйчел, которая хуй знает куда делась после общения с тобой?
Имя, как раскалённый нож, вонзилось в незажившую рану. Но на этот раз оно вызвало не приступ панического ужаса или отчаяния, а новую, более холодную и яростную волну ледяного, расчётливого гнева.
Он резко развернулся к ней всем телом, и в его глазах, обычно мутных от злости, химического тумана или просто отстранённого безразличия, вспыхнул опасный, почти что белый от ярости огонь. — Не смей даже думать о том, чтобы сравнивать её с Рэйчел, — прошипел он, и его голос стал низким, сдавленным, каждый слог был отточен, как бритва. — Никогда. Ты меня слышишь? Рэйчел… — он на миг задохнулся, имя обжигало горло, — Рэйчел сама хотела быть частью этого ада. Она его не просто искала — она его создавала, лелеяла, вдыхала в него жизнь. Макс же… — он запнулся, с трудом подбирая слова, ненавидя саму необходимость этого объяснения, этого обнажения перед Хлоей Прайс, из всех людей на свете. — Макс пытается этот ад сфотографировать. Чтобы понять, зафиксировать, остановить мгновение, даже если оно ужасно. Это абсолютно, принципиально разные вещи.
Хлоя прищурилась, медленно втягивая в себя дым, изучая его через сизую пелену. — О, какие тонкие, возвышенные материи. Прямо поэт хренов, честное слово. Но от всех этих твоих высоких материй ей, заметь, ни на йоту не легче. Она сейчас в бегах, как преступница, вся её жизнь превратилась в дешёвый триллер, а ты, главный режиссёр и сценарист этого цирка ужасов, стоишь тут, на балконе, и разглагольствуешь о природе зла и различиях в мотивации. Давай-ка спустимся на грешную землю, к практическим вопросам, Прескотт: она что, теперь до конца своих дней должна будет менять имена, прятаться по подвалам и смотреть на каждого прохожего как на потенциального убийцу? Или у тебя в заднем кармане припрятан волшебный, безупречный план, как всё это красиво и бесследно завершить? Или, — она сделала театральную, ядовитую паузу, давая каждому слову просочиться в сознание, как медленный яд, — ты просто тащишь её за собой на самое дно, потому что в одиночку тебе скучно тонуть и хочется компании в своём вечном, самолюбующимся падении?
Нейтан резким, отрывистым движением швырнул недокуренную сигарету в ночную мглу. Тлеющий окурок описал короткую, жалкую дугу и бесследно канул во тьме, не долетев до асфальта.
— Я нахожусь здесь, Прайс, прямо сейчас. Я сам, своими ушами, слушал их план от начала и до конца. Я знаю его наизусть, как молитву, которую читают наоборот. Вся эта… вывернутая наизнанку, безупречная с их точки зрения система, которую они выстроили, она вообще не оставляет выбора таким, как мы. Они уже выбрали её, отметили галочкой, внесли в список. Так же, как когда-то выбрали меня. Единственная разница лишь в том, что я это знаю, а она пока — нет. И единственный её шанс когда-либо «выбраться», обрести что-то отдалённо напоминающее нормальную жизнь, — это если их чёртова система развалится к чертям, рассыплется в прах. И я собираюсь её развалить.
— В одиночку? Исключительно силами своего недюжинного остроумия и фирменной прескоттовской, всепобеждающей харизмы? — Хлоя язвительно ухмыльнулась, но в её глазах не было и тени веселья, только усталая, выжженная горечь. — Ты же сам только что расписал, что там целая сеть, паутина. Богатый ублюдок с манией величия, гений-психопат с фотоаппаратом вместо сердца и какой-то цифровой призрак, который, я уверена, в десять раз умнее всех нас, вместе взятых. А у нас что? Ты, я, спящая красавица внутри, которая на грани нервного срыва, и, если очень-очень повезёт, парочка наивных гиков вроде Уоррена где-то на подхвате, действующих по наитию. Блестящие, просто гениальные расклады, не правда ли?
— У них есть свои слепые места, — отрезал Нейтан, и в его голосе прозвучала та самая новая, леденящая душу убеждённость, что родилась в сыром мраке подвала под решёткой. — Они свято верят в свою всевидящую, всезнающую систему. Верят, что контролируют реальность через экраны, алгоритмы и цифровые следы. Они напрочь забыли, что мир до сих пор ещё состоит из ржавых люков, забытых в архивах чертежей, тёмных подвалов и из того, что можно попросту взять и сломать голыми руками, если приложить достаточно ярости и отчаяния. Они — пауки, сидящие в центре идеально сплетённой паутины, но они ослепли, любуясь её геометрией. А я собираюсь поджечь эту паутину, начав с самых тонких, невидимых им нитей.
Он произносил это без тени пафоса, с холодной, почти клинической отстранённостью солдата, озвучивающего единственно возможный план атаки. И это, это новое качество в нём, заставило Хлою на мгновение замолчать, пристально, почти неотрывно изучая его черты. Видела ли она перед собой всё того же избалованного, взрывного и непредсказуемого мажора из Блэквелла, что ломал мебель и орал на всех подряд? Нет, этот человек был другим. Более опасным. Не своей хаотичной яростью, а именно этой сфокусированной, холодной как сталь решимостью. И это пугало больше, чем все его прежние истерики.
— И что же из этого следует? Ты возьмёшь на себя роль её личного ангела-разрушителя, её тёмного защитника? — спросила она наконец, и её голос стал заметно тише, почти шёпотом, задушенным городским гулом вдали. — Будешь рисковать собой, своей и без того не ахти какой жизнью, чтобы она… что? Смогла в итоге вернуться к своей прежней, милой и безопасной жизни? После всего, что уже произошло, после всего, что она уже увидела и узнала о тебе, о мире, о себе самой?
Вопрос был уже не о тактике или практических шагах. Он касался того, что скрывалось в самой глубине, под всеми слоями гнева, защиты и цинизма. Нейтан почувствовал, как подступает то, чего он боялся больше всего на свете — необходимость назвать вещи своими именами, дать определение тому хаосу чувств, что бушевал у него внутри, и сделать это перед свидетелем, перед Хлоей Прайс, чей проницательный взгляд, казалось, видел все его тайные слабости. Чувства всегда были слабостью, дырой в броне, точкой приложения рычага, за которую рано или поздно обязательно ухватятся, чтобы сломать.
— Ей не нужно возвращаться в прежнюю жизнь, — пробормотал он, снова уставившись в мутную даль, будто разговаривая не с Хлоей, а с самим туманом. — Прежней жизни больше не существует. Она сгорела дотла, как тот старый амбар из ее сна, оставив после себя только пепел и едкий дым воспоминаний. Теперь единственный реальный вопрос заключается в том, что можно будет построить на этом выжженном пепелище, и будут ли у этого нового здания вообще какие-то стены, или это будет просто открытое всем ветрам поле.
— И ты всерьёз намерен быть частью этого нового… строительства? — Хлоя не отступала, её голос окончательно потерял саркастичные нотки, став просто проницательным, почти что… понимающим. Голосом подруги, которая видит слишком много и потому задаёт самые неудобные вопросы. — После всего дерьма, что ты на неё обрушил, после всей боли, опасности и этой твоей вечной, чёрной дыры, в которую ты норовишь засасывать всех, кто оказывается рядом? Скажи честно, Нейтан, стоишь ли ты того, чтобы она за тебя цеплялась, чтобы она тратила на тебя свои силы, свою душу? Или ты для неё — просто очередной её разрушительный, но такой притягательный проект, который она, по своей дурацкой, наивной привычке, пытается «исправить», «понять» и запечатлеть на плёнку, чтобы потом найти в этом хоть какую-то красоту?
Он закрыл глаза, плотно сжав веки, как будто пытаясь физически отгородиться от её слов. Внутри всё сжалось в тугой, невыносимо болезненный комок, который мешал дышать. Голос его матери, Кэролин Прескотт, холодный, аналитический и безжалостный, зашептал из самых тёмных закоулков памяти: «Серая мышь у разбитого корыта. Брак. Ошибка. Невыгодное вложение». Но поверх этого ядовитого шёпота, слабее, но в тысячу раз упрямее, звучал другой голос. Тихий. С его собственной, украденной когда-то интонацией той самой почти-улыбки, которую он ненавидел и жаждал одновременно. «Макс». Не Колфилд, не «объект интереса», не «плющ». Просто Макс.
— Я не знаю, — выдавил он наконец, и это прозвучало как самое трудное, самое унизительное и самое честное признание за всю его жизнь. Голос сорвался, стал хриплым, сломанным, почти детским. — Я честно не знаю, стою ли я вообще чего-то. Я никогда об этом не думал, потому что ответ всегда казался очевидным. Но я знаю точно одно: они хотят её сломать. Не просто убить, а именно сломать, разобрать на части, чтобы потом собрать в нечто новое — в экспонат, в жуткую куклу для своей коллекции уродств. И я… — он с силой выдохнул, будто выталкивая слова из самого нутра, против собственной воли, против всех своих принципов саморазрушения, — я не могу этого допустить. Пусть лучше она потом возненавидит меня всеми фибрами души. Пусть уйдёт и никогда не оглянется. Пусть сотрёт меня из своей памяти, как испорченную, засвеченную плёнку, которую не жалко выбросить, но только не это.
Он умолк, и его признание, грубое, неотёсанное и лишённое всякого изящества, повисло в холодном воздухе балкона, неприкрытое ни циничной шуткой, ни вспышкой агрессии. Хлоя долго, очень долго смотрела на него, докуривая свою сигарету до самого фильтра, потом швырнула бычок след за его и крепче скрестила руки на груди, будто пытаясь согреться или собраться.
— Чёрт тебя дери, Прескотт, — прошептала она, и в её голосе, впервые за весь этот долгий, тяжёлый разговор, прозвучало нечто, отдалённо напоминающее… понимание. Горькое, неохотное, выстраданное, но понимание. — Ты и вправду в неё втрескался. По самые, блин, помидоры, до потери пульса. Несмотря на всё это бесконечное дерьмо, на все твои игры в самоуничтожение и на этот цирк с конями, в который ты превратил свою жизнь. Ты её любишь. Настолько, что готов ради этого разобрать самого себя на запчасти и собрать заново, даже если понятия не имеешь, как это делается.
Он не подтвердил и не стал отрицать. Просто стоял, беззащитный и невероятно напряжённый под её тяжёлым, оценивающим взглядом, как солдат, ожидающий окончательного приговора после исповеди.
— И что теперь? — спросила Хлоя уже без тени прежней язвительности. — Твой эпический, многоходовый план «поджечь паутину». Он вообще включает в себя её реальное, физическое спасение, или только твоё эффектное, героическое самосожжение на алтаре собственного чувства вины?
— Он включает в себя тотальное уничтожение системы, — повторил Нейтан, цепляясь за холодную логику, как утопающий за соломинку. — Если система падёт, если её карточный домик разлетится, у неё появится выбор. Настоящий, свободный выбор. Без пистолета, приставленного к виску, без невидимых нитей, дергающих её за марионеточные конечности.
— А если падёшь ты? Если твой гениальный план даст трещину, и ты окажешься тем, кого устранят первым?
Он лишь пожал плечами, жест был почти невидим в сгущающихся сумерках балкона. — Тогда, по крайней мере, я буду точно знать, что взял с собой на самое дно кого-то из них. И что она… что у неё появится шанс. Её камера, её взгляд на мир — они живые, в них есть боль, но есть и свет. Их же искусство — оно мёртвое, законсервированное, лишённое души. Она это понимает, я видел это в её глазах. И этого понимания, возможно, будет достаточно, чтобы выжить.
Хлоя покачала головой, сгорбившись, будто от внезапно нахлынувшего холода или от невыносимой тяжести только что услышанного.
— Боже правый, какой же ты законченный идиот. И какая же я идиотка, что стою тут и слушаю всю эту пафосную, самоубийственную ахинею. — Она тяжело вздохнула, и пар от её дыхания смешался с туманом. — Ладно, допустим, я тебе поверила. Значит, так, ты в одиночку, даже со своим новым, крутым, ледяным настроем, ты не справишься. Это факт. Ей нужна не твоя жертва, Прескотт, какой бы величественной она тебе ни казалась. Ей нужна… команда. Пусть даже собранная из таких же, как она и ты, поломанных неудачников. Так что считай, что я в деле. Не ради тебя, само собой, даже не думай. Ради неё. Но запомни раз и навсегда: если ты тронешь её снова, если причинишь ей боль просто потому, что тебе в очередной раз захочется поиграть в чёрную дыру и поныть о том, какой ты несчастный… — Она намеренно не закончила фразу, но её взгляд, острый и беспощадный, закончил мысль яснее любых слов. В нём была вся её бунтарская, грубая, безрассудная и безусловная верность, обращённая к хрупкой девушке, что спала за дверью.
Нейтан кивнул, коротко и резко, больше похоже на судорожное движение головы. Благодарить он не умел, да и это было бы неблагодарностью по отношению к её мотивам. Это был договор. Тактический, хрупкий союз, скреплённый не взаимным уважением или доверием, а общей, невероятно хрупкой и ценной вещью по имени Макс Колфилд. — Договорились, — хрипло, почти неразборчиво сказал он.
Они ещё несколько минут простояли в молчании, слушая, как где-то вдалеке, за пеленой тумана, воет и затихает сирена, растворяясь в лабиринте мокрых улиц Сиэтла. Двое повреждённых, почти сломленных солдат на шатком балконе над пропастью, строящих планы войны против могущественных, невидимых теней. Внутри, за запотевшим стеклом окна, их общая причина, их хрупкий центр этой вселенной, тихо и безмятежно дышала во сне, не подозревая, что её судьба, её будущее, только что снова были перепаханы, пересмотрены и переоценены в ходе тихого, наполненного едким дымом и горькой правдой разговора между тем, кто всегда только разрушал, и той, кто всегда только бунтовала. Теперь им предстояло, против всех законов логики и здравого смысла, попытаться построить что-то новое. Или же сгореть вместе в первой же отчаянной попытке, оставив после себя только пепел и тишину.
***
Ночь в Сиэтле, вопреки всем ожиданиям, не стала временем для восстановления сил или забвения в тяжёлом, безвольном сне; она превратилась в своеобразную гулкую, звуконепроницаемую камеру пыток, где каждая мысль, отточенная до бритвенной остроты недавним адреналином и глубинным, животным страхом, обретала собственную жизнь и начинала кружиться в голове с мучительной, почти навязчивой чёткостью, вырисовывая в голове всё новые и новые схемы поражения. Нейтан, зажатый в уголке между холодной, шершавой стеной и балконной дверью, даже не пытался сомкнуть глаза, понимая, что сон в такую ночь — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Вместо этого он неподвижно сидел, впитывая в себя два ритма, два пульса этого нового, враждебного мира: тяжёлое, глубокое, почти детски беззащитное дыхание Макс, доносившееся с кровати, и далёкий, приглушённый сводчатым потолком комнаты, но оттого не менее настойчивый, многослойный вой большого города за тонкой стенкой, вой, который складывался из сирен, рёва моторов и вечного гула неспящий жизни. Разговор с Хлоей, резкий и обнажающий, словно пролившийся кислотный дождь, выжег в нём всё лишнее, всё пафосное — остался только холодный, кристаллизовавшийся в глубине сознания стержень задачи, который нужно было решить любой ценой. Мысленно он перебирал варианты, как измождённый шахматист, вынужденный играть против трёх гроссмейстеров одновременно, и каждый возможный ход, каждая комбинация в его голове неизбежно упиралась в глухой тупик или заканчивалась стремительным, сокрушительным матом. Бежать из Сиэтла? Идея, столь же примитивная, сколь и бесполезная. «Сова» со своими цифровыми щупальцами, опутавшими, как он подозревал, половину сетей города, Джефферсон с его почти сверхъестественной, болезненной проницательностью к человеческим слабостям, Вандермер с его, без сомнения, неограниченными финансовыми и силовыми ресурсами — эта троица нашла бы их в любом захолустье, под любой вымышленной личиной. Город-гигант, с его почти миллионом анонимных душ, оглушительным шумом и сложной, многослойной структурой, был одновременно и самой опасной ловушкой, и — парадоксальным образом — единственно возможным надёжным укрытием. Прятаться следовало не в географической точке, а в слепых зонах их выстроенной системы, в тех промежутках, которые их всевидящее око по чьей-то недосмотренной ошибке или в силу собственного высокомерия оставило непросматриваемыми. Но первым, самым очевидным шагом должна была стать смена этой точки, этой вонючей, проклятой мотельной комнаты, которая уже начала казаться ему абсолютно прозрачной, прослушанной и просвеченной насквозь, как дешёвый аквариум. Уйти нужно было на рассвете, до того как Хлоя вернётся с запчастями для своего вечно хандрящего, но безотказного пикапа, пока улицы ещё пустынны и серы в предрассветной дымке. Мысль о её временном отсутствии принесла странное, почти непривычное облегчение, краткую передышку в этом непрекращающемся напряжении. Он остался наедине — не совсем наедине, конечно, а с тихим, безмятежным присутствием спящей Макс, и с собственным неугомонным, кипящим мозгом, которому отчаянно требовалось хоть какое-то занятие, какая-то точка приложения, чтобы не начать пожирать сам себя изнутри в этой давящей тишине. Его блуждающий, не находящий покоя взгляд упал на прикроватную тумбочку, заваленную всяким хламом, и зацепился за небольшой прямоугольный предмет, лежащий рядом с её скомканным, пёстрым шарфом. Телефон. Старая, потрёпанная модель в чехле с потускневшей наклейкой какого-то неведомого инди-лейбла. Самая очевидная, самая примитивная ловушка в мире цифровой охоты. «Сова», без малейшего сомнения, уже давно превратил его не просто в средство связи, а в идеальное прослушивающее устройство и в сверхточный маячок, отмечающий их местоположение на своей карте. Прикасаться к нему, пытаться его использовать — это было чистым, немыслимым безумием, игрой в русскую рулетку с полностью заряженным барабаном. Но безумие, как давно известно, было его родной, единственно понятной стихией. И кроме того, где-то глубже первобытного страха, в самых потаённых уголках его сознания, шевельнулось другое чувство — настырное, почти детское, неудержимое любопытство, смешанное с острой, почти физической потребностью хоть на миг, хоть иллюзорно вернуть ощущение контроля над хоть чем-то в этом мире, летящем в тартарары. Он не собирался звонить, не собирался что-то гуглить или писать сообщения — это было бы самоубийством. Просто… посмотреть. Узнать пароль. Маленькая, ничтожная победа над невидимым цифровым призраком, который, как он был твёрдо уверен, давно знал все их пароли, пин-коды и секретные вопросы. Победа ради самой победы. Медленно, почти церемониально, он протянул руку и взял устройство. Оно было на удивление тёплым, будто до сих пор хранило в своём пластиковом корпусе живое тепло её пальцев, её ладони. Экран, огромный и чёрный, отражал искажённое, бледное подобие его собственного лица. Он нажал боковую кнопку, и экран вспыхнул холодным, синеватым светом, предлагая пустое поле для ввода четырёхзначного пароля. Нейтан замер, его пальцы застыли в сантиметре от стекла. Он ничего не знал о её личной жизни, о её маленьких секретах. День её рождения? Он смутно припоминал что-то про осень, но точную дату — нет. Год поступления в Блэквелл? Он никогда не интересовался такими вещами. Какой-нибудь красивый, эстетичный набор цифр, вроде 1234 или 0000? Нет, она не из таких, не настолько банальна. И тогда, почти спонтанно, движимый не логикой или догадкой, а тем самым тёмным, самоуничижительным, вечно гложущим его импульсом, что всегда толкал его проверять, насколько глубоко он может ранить, насколько сильно его могут ненавидеть или презирать, он большим пальцем ткнул четыре цифры. Свою собственную дату рождения. Глупый, высокомерный, патологически нарциссичный жест — предполагать, что она могла выбрать такой пароль. Он уже мысленно увидел, как экран затрясётся, выводя злое сообщение об ошибке, как потребует подождать тридцать секунд… Но ничего этого не произошло. Экран плавно, почти нежно сменил блокировку на ряды иконок. Фоном была фотография — старый пирс в Аркадии, залитый золотым закатным светом. Телефон разблокировался. Ощущение было сюрреалистичным, ударом под дых, но не болезненным, а скорее оглушающе странным. Он сидел, уставившись на экран, не веря собственным глазам, пытаясь осмыслить этот простой, неопровержимый факт. Его дата рождения. Она поставила его дату рождения паролем к своему телефону. Это не укладывалось в голове. Это противоречило всему — его представлению о ней, о себе, об их извращённых, токсичных отношениях. Это было… интимнее, чем любая совместная фотография, страшнее, чем любой скандал. Это был ключ, который она добровольно отдала, даже не сказав ему об этом. Он быстро, нервно оглянулся на спящую фигуру на кровати, словно боясь, что она проснётся и застанет его за этим вторжением, а затем, движимый новым, уже неудержимым порывом, бесшумно поднялся и на цыпочках вышел на балкон. Сюда не доносился свет из комнаты, только тусклое, грязно-жёлтое сияние фонаря над лестницей, что вела вниз, к парковке, залитой лужами. Холодный воздух обжёг лицо, но он его почти не почувствовал. Он присел на корточки в самом дальнем, тёмном углу, спиной к стене, чтобы видеть и дверь в номер, и лестницу, и развернул перед собой маленький, светящийся прямоугольник, который вдруг стал самым опасным и самым ценным артефактом в его жизни. Он не полез в сообщения или почту — это было бы предательством и глупостью. Вместо этого он почти машинально ткнул иконку галереи. Папки, пейзажи, натюрморты, несколько селфи с Уорреном и Кейт, улыбающиеся, невинные. Его пальцы, будто сами собой, листали дальше, и он наткнулся на папку без названия. Она открылась. И он увидел себя. Не того себя, которого он знал — не злого, не искажённого гримасой боли или ярости, не смотрящего сквозь людей ледяным, пустым взглядом Прескотта. На этих фотографиях, сделанных украдкой, с большого расстояния или из-за угла, он был… другим. Сидел на скамейке во внутреннем дворике Блэквелла, задумчиво уставившись в пустоту, с каплей дождя, застрявшей в ресницах. Стоял у окна в её комнате, освещённый косым утренним лучом, профиль резкий, но без привычного напряжения в скулах. А на одном, самом поразительном кадре, сделанном, должно быть, в ту самую редкую ночь в его комнате, он… улыбался. Не своей коронной, язвительной, кривой усмешкой, а по-настоящему. Уголки губ были приподняты, глаза, хоть и уставшие, смотрели куда-то за кадр с выражением, которое он сам в себе не узнавал — что-то вроде мягкой, почти что мирной заинтересованности. Он был спокоен. Почти счастлив. И всё это — поймано её объективом, сохранено в памяти её телефона. Нейтан выронил телефон. Он не упал, а мягко шлёпнулся на грязный, влажный пол балкона. Он не мог оторвать глаз от этого маленького экрана, который теперь, казалось, светился не холодным синим, а каким-то иным, невыносимо тёплым и жгучим светом. Всё его существо, вся его выстроенная годами крепость из цинизма, гнева и самоотвращения дала вдруг глубокую, сокрушительную трещину. Она видела его таким. Не монстром, не проекцией, не диагнозом. Она видела в нём что-то, чего не видел даже он сам. Что-то, что, возможно, существовало только в её объективе, в её восприятии. Что-то, что стоило сохранить под паролем из даты его рождения. Он сидел, сгорбившись в темноте, и тишину балкона нарушал только прерывистый, тяжёлый звук его собственного дыхания, которое он с трудом вытягивал из сжавшихся лёгких. В этой одной, простой, глупой детали — пароле — и в этих украденных кадрах заключалась вся неразрешимая, мучительная правда о них. Правда, перед которой меркли все его планы мести, все схемы разрушения системы. Систему нужно было уничтожить не просто потому, что она угрожала им. Её нужно было уничтожить, чтобы у этой хрупкой, невероятной иллюзии, пойманной в пиксели, был шанс когда-нибудь стать чем-то большим. Чтобы у того человека с фотографии, которого он не знал, но в существование которого теперь отчаянно хотел верить, было будущее. Время на балконе потеряло всякий смысл, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, где каждый удар сердца отдавался глухим гулом в висках. Нейтан не мог оторвать взгляд от экрана, от этого призрака самого себя, улыбающегося из другого измерения. Он листал дальше, медленно, почти с благоговением, как археолог, нашедший непреднамеренно уцелевший свиток в давно разграбленной гробнице. Были там и другие снимки — не только его. Уголки комнаты в Блэквелле, залитые косым вечерним светом. Размытые кадры дождя за окном. Фотография его старой, потрёпанной куртки, брошенной на спинку стула. Йод и бинты на тумбочке после того вечера, когда он обрабатывал ей рану. Каждый кадр был молчаливым свидетельством, немым криком её внимания, её странной, болезненной одержимости им, но одержимости иного рода — не клинической, как у него в досье, а… художественной, поэтической. Она собирала осколки его разрушенного мира не для того, чтобы анализировать или использовать, а чтобы составить из них мозаику, смысл которой, возможно, был неясен даже ей самой. Там также были иные фотографии, старые, выцветшие фото Рэйчел. Смеющаяся, с сигаретой в пальцах, смотрящая прямо в объектив с вызовом. Рэйчел на фоне маяка. Рэйчел в той самой чёрной блузке. Макс отсканировала эти снимки, очевидно, пытаясь понять, собрать воедино пазл прошлого, которое теперь настигало их всех. И тут же, рядом, лежали другие файлы — снимки с её собственной, плёночной камеры. Те самые, что она делала в Аркадии в последние недели. Среди них был один, от которого у него перехватило дыхание. Он и Макс. Они сидели на старом пирсе, в ту самую редкую тихую минуту между бурями. Он был ссутулен, смотрел на воду, а она, отвернувшись от него, снимала что-то вдали, но в кадр попала её левая рука, лежащая открытой ладонью на выцветших досках между ними, и его правая рука, его пальцы, почти, почти касающиеся её мизинца. Расстояние между ними было в миллиметр, не больше. Снимок был не в фокусе, размыт, будто сделан наспех, украдкой, но в этой случайности, в этом несостоявшемся касании была заключена вся мучительная, невысказанная напряжённость того момента. Весь немой вопрос, который висел в воздухе между ними: «Можно?» — и весь немой, трусливый ответ: «Нет, но…». Он вырубил экран, швырнув телефон от себя, как от раскалённого железа. Смартфон упал на влажные доски с глухим стуком. Он вжался спиной в шершавую стену, запрокинул голову и уставился в чёрное, беззвёздное небо, затянутое низкой облачностью, отражавшей городское свечение в виде грязно-оранжевого свечения. Внутри него бушевала тихая, сокрушительная буря. Все его планы, выстроенные за ночь — холодные, расчётливые, жестокие — вдруг показались ему мелким, ничтожным театром. Он собирался играть в солдата, в мстителя, в разрушителя систем, а на самом деле был всего лишь персонажем в её личной, тихой саге наблюдения. Грубым, сломанным объектом, который она, по какой-то непостижимой причине, решила наделить смыслом и даже… красотой. Его дата рождения. Его улыбка. Его почти-касание. Это были ключи к чему-то такому хрупкому, что одно его дыхание могло разрушить. К чему-то, что существовало вопреки всему: вопреки его фамилии, его гневу, его яду, его прошлому, окрашенному кровью Рэйчел. И теперь за этим «чем-то» охотились те, кто видел в людях лишь материал, экспонаты, сырьё для своего извращённого искусства. Джефферсон хотел запечатлеть их падение, Вандермер — законсервировать их крах, «Сова» — вписать их страдание в свой безупречный алгоритм. Они хотели превратить эту хрупкую, немую историю, запечатлённую в пикселях и на плёнке, в очередной мёртвый артефакт. Нет. Нихуя подобного. Ярость, поднявшаяся в нём теперь, была иной. Не ослепляющей, а холодной, как лезвие скальпеля, и точной, как прицел. Это была не злость за себя, а ярость защитника. Он, Нейтан Прескотт, чьё прикосновение всегда несло разрушение, вдруг осознал единственную, святую миссию: защитить эту немую летопись, эту хрупкую иллюзию, которую она создала. Защитить её право видеть мир — и его — такими, какими она их видела. Даже если это видение было ошибкой. Особенно если это была ошибка. Он поднял телефон, стряхнул с него влажную грязь, экран был цел. Он снова разблокировал его своей датой рождения — теперь этот жест вызывал не изумление, а странную, щемящую тяжесть в груди. Он вышел из галереи и быстро, почти на ощупь, нашёл настройки. Сброс до заводских. Он не колебался. Необходимое стирание цифрового следа, который мог вести к ней. Он подтвердил действие. Маленькое устройство зависло, затем погасло, начав долгий процесс самоуничтожения всех данных. Всех тех фотографий, взглядов. Это было больно, сродни ампутации, но необходимо, как удаление заражённой ткани. Телефон стал просто куском пластика и металла в его руке, мёртвым грузом. Он сунул его в карман куртки, но вернуться в комнату он не мог. Воздух на балконе стал для него слишком тяжёлым, насыщенным открытиями, которые он не мог переварить. Он встал, подошёл к краю и посмотрел вниз, на пустую парковку, на тёмный силуэт пикапа Хлои. Лестница, ведущая вниз, зияла чёрным провалом. Его мозг, очищенный этой странной, болезненной катарсической яростью, начал работать с новой, пугающей эффективностью. Уйти из мотеля — да. Но куда? Идея, зародившаяся как смутная, почти безумная мысль на рассветном балконе, за те долгие минуты, пока он смотрел на тускнеющие звёзды и слушал первые крики чаек над заливом, не просто укоренилась — она разрослась, как кристалл в перенасыщенном растворе, обретая чёткие, смертоносные грани. Бежать в горы, в глушь, как он первоначально предполагал, было логично, но предсказуемо. Это был ход испуганного животного, и рано или поздно «Сова», методично прочёсывающий цифровую пустыню, или люди Вандермера, способные нанять любой местный патруль или лесника, нашли бы их след. Им нужна была позиция силы или, по крайней мере, иллюзия таковой. Место, которое было бы одновременно и неприкосновенным святилищем, и идеальной точкой для наблюдения за врагом. Место прямо в пасти дракона, где его зрение, привыкшее смотреть далеко вперёд и сквозь стены, ослеплено собственным тщеславием. Пентхаус Вандермера в «Беллами Лэйн». Цитадель самого коллекционера. Это было настолько очевидно, что становилось гениальным. Кто, в своём правом уме, стал бы искать беглецов, охотящихся на него же, в его собственной спальне? Системы «Совы», без сомнения, опутали офисы, общественные зоны, возможно, даже служебные входы, но частные апартаменты такого человека, его личное убежище, хранилище самых ценных и незаконных трофеев — это должно быть место, максимально свободное от любых посторонних цифровых глаз. Там будет физическая охрана, да. Сложнейшие замки, датчики движения, возможно, даже пуленепробиваемые стекла, но уж точно не тотальная цифровая слежка. Вандермер не из тех, кто позволит кому-то, даже гениальному технарю, иметь доступ к каждому углу своего интимного пространства. Его паранойя и мания контроля будут работать на них. Он защитит своё логово от внешнего мира так надёжно, что создаст внутри него слепую зону — идеальную для тех, кто уже проник внутрь однажды, как призрак, через дыру в полу. «Беллами Лэйн» был не просто жилым комплексом, скорее, клубным домом, элитным апарт-отелем, где пентхаус Вандермера занимал весь верхний этаж, а этажи под ним представляли собой роскошные, полностью меблированные апартаменты для долгосрочной или краткосрочной аренды. Место для богатых наследников, затворников-миллиардеров, звёзд, жаждущих уединения, и деловых людей, для которых слово «конфиденциальность» было написано золотыми буквами в договоре. Именно эта конфиденциальность и должна стать их щитом.***
Хлоя фыркнула, глядя на Нейтана, будто он только что предложил украсть маяк Аркадии и переставить его к дому её матери. Они всё ещё стояли на том самом узком, облезлом балконе мотеля в Сиэтле, пропитанном запахом мокрого асфальта и их отчаянием. Предрассветный ветерок, уже не такой ледяной, но всё ещё пронизывающий, гулял между ними, трепая волосы Хлои и заставляя Макс, стоявшую в дверном проёме, плотнее закутываться в одеяло. Идея Нейтана — поселиться в том самом здании, где обитал Вандермер — повисла в воздухе как сгусток чистой, концентрированной дерзости. — Ты окончательно съехал с катушек, Прескотт, — произнесла Хлоя, но в её голосе не было привычной язвительности, а лишь усталое, почти аналитическое изумление. Она сделала глубокую затяжку, глядя на него сквозь сизую пелену дыма, будто пыталась разглядеть в его чертах признаки окончательного помешательства. — Ты предлагаешь нам, буквально, пойти и постучаться в двери того самого мудака, который хочет тебя убить и выставить в рамке над камином, и попросить: «Здравствуйте, можно у вас тут пожить? У вас, я смотрю, места много». Это даже не самоубийство, это… какая-то извращённая форма искусства, о котором ни один нормальный человек без литра чего покрепче даже не решился бы подумать. Нейтан не отвечал сразу, будто давая её словам осесть в тяжёлой, насыщенной влагой атмосфере. Он стоял, опираясь локтями на холодное, липкое от конденсата железное ограждение, и смотрел не на неё, а куда-то в сторону того тёмного, залитого неоном района города, где, как он теперь точно знал, возвышался «Беллами Лэйн» — стеклянная и бетонная игла, вонзённая в небо. Его профиль в тусклом, желтоватом свете уличного фонаря казался вырезанным из одного куска мрамора — резким, неподвижным, лишённым привычной, нервной подёргиваемости мышц, что всегда выдавала его внутреннее буйство. — Я и не предлагаю стучаться или напрашиваться, — сказал он наконец, и его голос, низкий и приглушённый, звучал с той самой металлической, негнущейся твёрдостью, что родилась и закалилась в сыром мраке подвала, под той самой чугунной решёткой. — Я предлагаю купить себе место за его столом, прямо у него под самым носом. Не в его личных, священных покоях, а этажом ниже, в тех самых апартаментах, что сдаются таким же, как он, призракам с толстыми кошельками и тоннами секретов. — На какие, прости за бестактность, шиши? — Хлоя язвительно, почти механически подняла бровь, совершая привычный жест скепсиса, но в её глазах уже читалась не просто насмешка, а начало холодного, практического анализа этой безумной идеи. — Последние наличные, если я не ошибаюсь, мы благополучно спустили на бензин для моего вечно голодного железного коня и на эту роскошную дыру с тараканами в ванной. Или ты, в своём новом образе стратегического гения, собираешься позвонить своему драгоценному папочке и попросить прислать перевод с милой пометкой «на оперативные расходы по побегу от другого папочкиного же партнёра по бизнесу, который хочет меня убить»? Она не ожидала ответа, это был риторический, отравленный сарказмом вопрос, но Нейтан, к её удивлению, ответил. Он медленно повернул голову, и его взгляд, обычно мутный или отстранённый, теперь был подобен лезвию, освещённому тем самым слабым светом. — Деньги найдутся, — произнёс он, и в этих трёх словах не было хвастовства, лишь констатация мрачного, неопровержимого факта, такого же неотвратимого, как закон тяготения. — Всегда находятся через людей, которые существуют в тени таких, как он, как я. Они не задают вопросов, их интересуют только цифры на счёте и точность выполнения заказа. Они могут обеспечить наличные, фальшивые документы, которые выдержат беглый взгляд швейцара в таком месте на день, на два. Этого будет достаточно, чтобы снять апартаменты, чтобы появиться там не как беглецы, а как тени с деньгами, как ещё один непримечательный элемент декора этого мира. — И что дальше? — не отступала Хлоя, но её тон уже менялся, эволюционируя от откровенного издевательства к холодному, почти что военному обсуждению тактики. — Предположим, мы заселимся, нас пустят за эту позолоченную ограду. И что? Мы будем сидеть в наших дорогих, бездушных стенах и ждать, пока он соблаговолит спуститься к нам на чай, чтобы мы могли его поблагодарить за гостеприимство? Это же его крепость, Прескотт, его личная, вылизанная до блеска цитадель. Там его личная охрана, его системы безопасности, его слуги, которые, я уверена, видят и слышат всё. Мы будем не гостями, а мышками, которые забрались в одну клетку с тигром. Пусть и в самую красивую, самую дорогую клетку на свете, но от этого мы не перестанем быть просто мышами. — Именно потому, что это его крепость, его личная, неприкосновенная цитадель, — парировал Нейтан, и его голос приобрёл резкие, отрывистые интонации, — именно поэтому это и сработает. Он чувствует себя там в абсолютной безопасности, неприкасаемым в своей башне из стекла и денег. Всё его внимание, все его ресурсы сейчас направлены вовне — на поиски нас по всему городу, на слежку за движениями полиции, на свои грязные сделки и на поддержание того фасада, за которым он прячется. Он не станет искать угрозу в собственной гостиной, в лифте, который везёт его наверх, в самом воздухе, которым он дышит за своими пуленепробиваемыми стёклами. А мы будем там, будем слушать стук его каблуков по мрамору, смотреть, как меняется свет в его окнах. Мы изучим его распорядок, его привычки, его маленькие, человеческие слабости из соседней комнаты, в реальном времени. Мы будем знать, когда он уезжает, когда возвращается, с кем встречается и в каком настроении выходит из дома. Мы превратим его собственное, выстраданное убежище в нашу персональную, идеальную смотровую площадку. Он сделал резкий, решительный шаг вперёд, к Макс, которая всё ещё не решалась пересечь границу балкона, оставаясь в неопределённом пространстве дверного проёма, будто это был последний рубеж, отделяющий её от окончательного погружения в эту новую, пугающую реальность. Его голос, обращённый к ней, стал немного тише, но от этого не стал мягче, а лишь приобрёл какую-то новую, проникающую внутрь плотность. — Это не побег, — сказал он, и каждое слово было отчеканено, как монета. — Это контрнаступление. Они задумали превратить нас в экспонаты в своей контролируемой среде, а мы… мы внедримся в эту самую среду. Станем в ней незапланированной переменной, ошибкой в коде, вирусом, который они даже не смогут обнаружить, потому что будут искать его везде, только не там, где он находится на самом деле. Макс молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Она смотрела на него, и в её глазах, уставших, покрасневших от недосыпа и сдерживаемых слёз, мелькнуло нечто, похожее не на согласие, а на глубокое, почти мистическое понимание. Она, всю свою жизнь наблюдавшая за миром через ограничивающую рамку видоискателя, научившаяся видеть странную, тревожащую красоту в трещинах на асфальте и свет, пробивающийся сквозь самую густую тьму, смогла разглядеть в этом абсурдном, чудовищном плане его собственную, искажённую, но железную внутреннюю логику. Это было рискованно до самоубийства, безумно до гениальности, опасно до мурашек по коже. Но в этом была и своя, неоспоримая, болезненная правота. Прятаться — означало вечно бежать, оглядываясь, а они уже смертельно устали от этого бега. — А если… — начала она, и её голос, тихий и хриплый, едва нарушил ночную тишину, — если «Сова» контролирует не только цифры, но и такие места? Если он следит за всем, что происходит в этом здании? За камерами, за бронированиями, за новыми лицами? — «Сова» — существо цифрового мира, — ответил Нейтан без малейших колебаний, будто уже давно обдумал и этот контраргумент. — Его стихия — данные, транзакции, следы в сетях, пересечения IP-адресов. В таком месте, как «Беллами Лэйн», краткосрочная аренда апартаментов для анонимных, платящих наличными гостей — это операция из другой эпохи. Это конверт, туго набитый купюрами, и тихая, устная договорённость с управляющим, у которого, я уверен, есть свои собственные, очень весомые причины не задавать лишних вопросов. На балконе воцарилась тяжёлая, насыщенная невысказанными мыслями тишина, которую нарушал лишь далёкий, монотонный гул города, словно дыхание спящего гиганта. План, хрупкий и грозный, висел теперь перед их внутренним взором во всей своей неприкрытой сложности — как огромное, блестящее и невероятно опасное сооружение из хрупкого стекла и остро отточенных лезвий. Можно было застыть в немом восхищении перед его дерзкой архитектурой и в ту же секунду с ужасом осознать, что одно неловкое движение, одна микротрещина — и вся эта конструкция рухнет, разлетевшись на тысячи смертоносных осколков. Хлоя, докурив сигарету до самого фильтра, с силой швырнула бычок, тот исчез без следа, и вытерла ладонь о колено своих поношенных джинсов. — Чёрт с тобой, Прескотт, — выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучала не радость согласия, а скорее усталая, безрадостная капитуляция перед неизбежностью этого коллективного безумия, единственной альтернативой которому было пассивное ожидание конца. — Похоже, других, более вменяемых идей у нас в запасе всё равно не осталось. Значит, действуем так. Ты, со своими таинственными «каналами», достаёшь деньги и бумаги — я даже не хочу знать подробностей. Я тем временем осмотрю пикап, попробую его хоть как-то привести в божеский вид и найду способ подобраться к тому району максимально незаметно. А ты, — она кивнула в сторону Макс, всё ещё стоявшей в дверях, — собери все наши вещи так, чтобы всё ценное и необходимое уместилось в два рюкзака. И будь готова выглядеть так, будто ты с рождения принадлежишь к тому миру полированного мрамора и молчаливых лифтов. Хотя бы на те пять минут, пока мы будем пересекать вестибюль. Нейтан в ответ лишь коротко, почти небрежно кивнул, и этот жест означал, что решение принято, обсуждение окончено, пора действовать. Он вытащил из внутреннего кармана своей куртки тот самый исключительно семейный телефон — холодный, тяжёлый, безликий кусок пластика и металла, который был таким же наследием его прошлой жизни, как и фамилия Прескотт. Теперь этот кусок прошлого должен был купить им, как он надеялся, шанс на будущее. Его взгляд на миг встретился со взглядом Макс, с её бледным, серьёзным лицом, застывшим в дверном проёме, и в этом молчаливом контакте промелькнуло что-то сложное и тяжёлое — обещание, предостережение, просьба. — Я вернусь до рассвета, — сказал он, и это прозвучало не как романтическое обещание, а как сухая, оперативная констатация факта, как часть плана, который нельзя было нарушить. Затем он повернулся, и, не оглядываясь, спустился по лестнице к парковке. Через мгновение его силуэт растворился в сгущающихся предрассветных сумерках, будто его поглотила сама ночь, отправившая его на то самое задание, которое он ненавидел больше всего на свете — использовать ядовитые связи и грязные механизмы своего происхождения в качестве единственного доступного им противоядия. На балконе остались только они двое — Хлоя, уже закуривающая новую сигарету с видом человека, который готовится не просто к буре, а к настоящему урагану, и Макс, всё ещё неподвижно стоявшая в рамке двери и смотревшая в ту непроглядную темноту, куда он только что шагнул, как будто силой своего взгляда пытаясь удержать там его образ, тот самый образ, который она когда-то поймала в объектив своего телефона, — образ человека, который сейчас пошёл торговать ещё одним куском своей и без того израненной души, чтобы купить им всем пропуск в самое сердце вражеской крепости, чтобы нанести удар оттуда, откуда его не ждал абсолютно никто.
