Прошу, поцелуй

Трек: Dororo OST — マイマイオンバ Ветер залихватски ерошит твои волосы, путаясь в них как в шелках, небольно дергая и повисая на прядях, пока ты скачешь на всех порах вниз к небольшой и обмельчавшей, но шустрой реке, стремительно переходя ее вброд, не обращая внимания на ледяную водицу, которая приятно холодит ноги — тебе всегда нравилось — но сейчас слегка не до этого. Взбираешься на всхолмление, задыхаясь от бега, но, тем не менее, не останавливаясь — и несешься туда, где, по-твоему, сейчас находится Хяккимару. Наверное, другие с удовольствием перемывают тебе кости за то, что бежишь сломя голову к молодому мужчине, однако чужие пересуды не сильно волнуют, ибо голова занята совсем иным, а именно — хочется увидеть парня так, что аж жилы скрипят и рвутся, зубы крошатся, сознание сходит с ума. Пусть вы и виделись вчера — не считается! А он и вправду оказался на том самом месте, где бывает чаще всего — лежит под сенью раскидистого старого бука, что укрывает от палящих летних лучей, щурится умиротворенно, с ласковой полуулыбкой, вертя в руках прилетевший откуда-то еще свежий листик бамбука. Хяккимару очень любил это место — отсюда открывался прекрасный вид сверху на деревеньку, где парень остановился; кроме того, здесь можно было побыть в одиночестве и насладиться красотами этого мира сполна. Слух ласкало ненавязчивое шелестение листвы, колыхание потревоженного ветерком разнотравья, задорный стрекот цикад и кузнечиков, звонкое и непохожее одно на другое пение птиц; по коже проносилось шелковое касание дуновения ветра и вскинутых прядей длинных волос, щекотала ладони и икры беспокойная трава, а многообразие разномастных запахов заставляло дышать полной грудью, наполняя себя такой долгожданной с кровью отвоеванной жизнью. — Хяккимару! — блаженство рассек знакомый уже звонкий голос. Юноша отбросил листок бамбука и повернулся на звук своего имени. — Фуууууууф, я нашла тебя, я так рада! Ками-йо*, как же я запыхалась… — плюхаешься подле него, безуспешно пытаясь отдышаться от долгого и быстрого бега, но вскоре откидываешься на спину, вглядываясь через крону дерева в кусочки пронзительно-голубого чистого неба. — Почему ты бежала? Что-то случилось? — над лицом материализовалась озабоченная физиономия парня. — Нет-нет, ничего такого, — отмахиваешься, переворачиваясь и утыкаясь в теплый бок Хяккимару, — просто мне очень-очень захотелось тебя увидеть. Тот добродушно усмехается, после устремляя взгляд вдаль, продолжая любоваться красотами японской природы. — Ты каждый день так говоришь. И как я тебе еще не надоел? Вздыхаешь так тяжело, будто сказанное юношей — несусветная глупость, понятная даже младенцу. — Хякку, ну как ты можешь мне надоесть? Это в принципе невозможно, природой не предусмотрено, понимаешь? Он отрицательно мотает головой, срывая цветок возле твоей головы, с упоением нюхая. Какое-то время внимательно наблюдаешь за действиями Хяккимару, а затем спрашиваешь: — Все никак не можешь насытиться окружающим миром? — Ага. — Тот, опершись на локоть, принял полулежачее положение, не отрывая глаз от раскинувшегося пейзажа, — Этот мир бесконечно прекрасен и удивителен, настолько, что мне не хватает слов, чтобы описать. Поэтому я могу только чувствовать и молча проживать все внутри. Едва слышно хмыкаешь, утыкаясь обратно в теплый бок парня. Наверное, тебе не суждено понять такой восторг и восхищение тем, что тебя окружает всю жизнь. Видимо, по-настоящему оценить красоту, необыкновенность Вселенной может только тот, кто выцарапал на грани жизни и смерти эту возможность из лап злого рока. Проводя ладонью по гладкой коже руки Хяккимару, чувствуя жар его живого тела, слыша мерный стук сильного сердца, не в силах поверить, что когда-то тот был полностью деревяшкой. Бездушной, но желающей обрести эту душу; бесчувственной, но изо всех сил борющейся за право ощущать и осязать, с ножами вместо кистей и предплечий да протезов вместо прекрасных ореховых глаз… Зажмуриваешься от переизбытка эмоций и сильней прижимаешься к черному кимоно. — Ты чего? — удивляется парень, проводя ладонью по твоим спутанным волосам. Мотаешь изо всех сил головой, силясь, чтобы Хякку не заметил твоих неожиданно брызнувших слез, но от его зоркого взгляда ничего не укроется — берёт в теплые ладони порозовевшее лицо, ласково стирает большими пальцами прозрачные дорожки. — Ну чего ты? — его тонкие губы трогает легкая полуулыбка. — Почему плачешь? Продолжаешь всхлипывать как ребенок, жалобно тянешь: — Я… я просто представила себя на твоем месте, и мое сердце чуть не разорвалось от сочувствия. Хякку-у-у, что же тебе пришлось пережи-и-и-ить! Хяккимару пускает беззлобный смешок, с силой прижимая к себе. — Не волнуйся за меня. Главное, что сейчас все хорошо. Обнимаешь его крепко за широкую спину, сжимая в руках ткань кимоно, жадно вдыхаешь терпкий древесный запах с нотками бергамота и капли глицинии, четко осознаешь — не хочешь, чтобы он уходил, но рано или поздно это произойдет — парень лишь временно в вашей деревне, его путешествие здесь не закончено. Он уйдет — и ты, возможно, больше никогда его не увидишь, а с ним отправиться не вариант — только путаться под ногами. Да и кто отпустит — на носу свадьба с парнем из благородной семьи, отец полжизни положил на эту сделку и ни за что не простит побега: найдет, убьет да сам вздёрнется, не стерпев позора. И от этого всего сердце болезненно сжималось еще сильней. Отстранившись от юноши, пристально вглядываешься в его благородные черты — гладкая бледная кожа, тонкие вразлет высокие брови, раскосые большие глаза цвета спелого ореха, на солнце отливающие перезрелым золотом, прямой нос, тонкие улыбающиеся губы, острый подбородок, твердая шея. Красивее этого лица ты в жизни не видела, и мысль, что больше и не увидишь, раздавливает изнутри все существо. Запускаешь пальцы в густую темно-каштановую шевелюру, придвигаешься ближе и шепчешь первое, что пришло в голову: — Хякку… Поцелуй меня. Увидела полное свое отражение в его увеличившихся от удивления зеркалах. — Т/И, но… Зачем? Ты же замуж… скоро выходишь. — Да, но я не хочу этого брака. И быть женой не хочу. Я хочу быть только с тобой и хочу быть свободной, как ты. Хяккимару всё молчал, продолжая в упор смотреть в твои глаза — и тут тебя холодом прошибла догадка. — Я… я не нравлюсь тебе, Хякку? — отворачиваешь взгляд в смущении, чувствуя, как горят щеки и колотится сердце от ужаса. — Дело не в этом! — замахал руками парень, еще шире распахнув глаза, тоже розовея от неловкости ситуации. — А в чем же тогда? — тебе непонятно, что еще может стать причиной отказа, кроме твоей внешней непривлекательности, хотя на деревне слыла первой красавицей и именно благодаря этому отец сумел заключить такую выгодную для вас, простых крестьян, брачную сделку. Юноша долго смотрит на свои руки, прежде чем дать тихий ответ: — Просто… Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы потом. Не уверен, что смогу сдержаться, ограничившись лишь поцелуем. Отворачиваешься, но не можешь скрыть смех — и это разве причина? Как гора с плеч! Глупый, глупый, милый, дорогой Хяккимару. — Не беспокойся об этом. Я хочу подарить себя тебе, а не какому-то заносчивому незнакомцу, который вряд ли станет считаться с моими чувствами. Прошу, если ты что-то испытываешь ко мне — поцелуй. Поколебавшись с минуту, мучительно пытаясь сделать единственный правильный выбор, парень все-таки сдается и осторожно, едва дыша, прикасается к тебе губами. Стая мурашек, взяв старт от макушки, облила собой все твое тело, губы задрожали, робко приоткрылись, впуская внутрь язык Хяккимару — и сливаешься с юношей в своем первом, и, поэтому, самом волшебном поцелуе. По обыкновению сильные руки сейчас нежно обхватывают хрупкие плечи да тонкую талию, прижимают к себе, окутывая пряным теплом, проникающим в каждую клеточку тела, наполняя собой, смешивая две души воедино. Хякку отрывается от зацелованных алеющих губ, запечатлевает поцелуй на уголке рта, затем на щеке, подбородке, оставляет влажную дорожку на чувствительной шее, прикусывает ключицу и тут же зализывает, вызывая у тебя легких стон наслаждения. Парень сбрасывает кимоно, демонстрируя развитый торс, расстилает на зеленой траве и аккуратно укладывает твое тело-тростинку на черную ткань, обнажая белое плечико, нежно покусывая. Слышишь звук развязывающегося пояса своего кимоно и зажимаешься, прикрывая глаза, дабы погасить палящую стыдливость, но Хяккимару мягким, однако решительным жестом раздвигает твои локти и ноги, укладываясь между ними. Жесткие волосы щекочут обнаженное тело, вызывая устойчивые мурашки, ласковые губы касаются каждого сантиметра груди, задерживаясь на сосках-бусинках, которые бесстыдно твердеют под жаркими поцелуями юноши и холодящим дыханием. Ни боли, ни унижений — только тепло и нежность под шум листвы, потрёпанной ветром. Ты медленно расслабляешься, концентрируясь на ощущениях, удивляясь про себя плавности его движений; втягиваешь живот, когда чувствуешь язык Хякку на нем, вся содрогаешься, когда он стал покрывать поцелуями внутреннюю сторону бедер. Так близко к лону… Кровь стремительно приливает к лицу, хочется сомкнуть ноги — но парень тебе не дает, продолжая сладкую пытку, приближаясь все ближе, и ближе… Вскрикиваешь, когда мягкий язык касается-таки чувствительной бусинки между ног, юркает дальше, туда, где невыносимо горит от вожделения, истекает и пульсирует, не давая сознанию и телу покоя. Хяккимару осторожно вводит внутрь один палец, не прекращая ласкать тебя снизу, но ойкаешь от боли — он не настаивает. Своими действиями парень разгоняет всю жгучую робость первого раза — что уж еще более стыдно, чем то, что происходит сейчас? Спустя время, почувствовав, что твое тело готово, юноша отрывается от розовых лепестков и вовлекает в неистовый поцелуй со сладковатым привкусом твоего сока. Понимаешь, что это был маневр отвлечения только тогда, когда что-то крупное резко втолкнулось в тебя, вызвав мимолетную боль. — Не больно? — шепчет парень, осторожно двигаясь внутри. — Нет, — крепко сжимаешь его широкую спину, боясь отпустить. — Хорошо. Тогда расслабься и получай удовольствие. Странные ощущения: будто кожу гладит, но изнутри, скользит как по маслу, и тут — ощутимо толкается, так, что весь стан прошил огненный жар, еще раз толкается — и вдыхает твой непроизвольный стон наслаждения. Он ускоряет темп, сжимая в своих крепких объятьях, тяжело дыша на ухо, хаотично одаривая поцелуями — а ты думать ни о чем не можешь, только о том, что он внутри тебя, он в тебе, он весь твой — и ничей другой. Весь спектр эмоций захватил тебя в плен, заставляя бедра сжиматься вокруг его талии, а ногти погружаться в плотную кожу; стонешь, уже не таясь — даже птицы испуганно взлетели с насиженных мест на ветвях старого бука — желая, чтобы Хякку проник в тебя полностью, не только плотью, но и душой, разумом, сердцем и чувствами, да чтобы там и остался, никогда не покидая тебя, не бросая. Как ты жила все эти годы без него — милого, дорогого, желанного, нежного, страстного, безусловно любимого? Как будешь жить после, когда он уйдет? Наверное, умрешь и метнешься духом вслед за ним, доберешься и настигнешь по запаху, запутавшись в густой шевелюре, облетишь с ним весь белый свет — так не станешь свинцовой обузой на шее. Не станешь… Мерное дыхание Хяккимару превратилось в рваное, более мощное, темп ускорился, а глаза подернулись пеленой — интуитивно понимаешь, что будет, и не даешь парню выйти из тебя раньше времени. Он с тихим стоном изливается внутрь, обмякает, резко становясь тяжелее. Вы расслабленно валяетесь на черном, словно ночь, кимоно и смотрите, как плывут нагнанные ветром курчавые белоснежные облака; согнув сначала одну ногу, затем вторую, пытаешься почувствовать, как перекатывается семя любимого внутри и, кажется, даже чувствуешь. — Хякку, — подкатываешься к парню под бок, укладываясь на четко очерченную грудь, преданно заглядывая ему в глаза, — ты ведь еще вернешься в деревню? Юноша поворачивается к тебе и долго смотрит, прежде чем, тепло улыбнувшись, с силой прижать к себе. — Вернусь.