Приливная волна

– Какая убогость. А другой гостиницы нет? Цзинь Лин кривится, осматривая крошечный закуток, который в этом грязном, затерянном у подножия безымянной горы городке называют комнатой на постоялом дворе. Две разваливающиеся узкие кровати, столик на двоих – вот и все убранство. Может, еще бочка для купания влезет. Он привык к другому. – Замолкни. Это ты как припадочный бросился через гору и лес за мертвяками, и мы не успели вернуться обратно. Скажи спасибо, что комната вообще нашлась, и нас согласились принять. А то спали бы в хлеву. Дядя раздражен без меры. Ну да, Цзинь Лин слишком увлекся. Он не ожидал от этого вызова в дальний район Ланьлин Цзинь ничего особенного, но мертвяков оказалось неожиданно много, и Цзинь Лин не смог остановиться, пока не уничтожил всех. И откуда их столько взялось в подобном месте? Неужели опять какой-нибудь самородок вроде Сюэ Яна объявился? То-то дядя с воодушевлением согласился к нему присоединиться – совместные ночные охоты давно стали несбыточными мечтами с их постоянной занятостью. Так что да, Цзинь Лин сначала обрадовался, потом увлекся, а теперь дядя в бешенстве, что в ночи они заблудились и не смогли вернуться туда, где их ждала приличная гостиница и спутники. – Да тут и воняет, как в хлеву, – бормочет Цзинь Лин, выглядывая в узкое окошко. Под самой стеной как раз располагается он самый, хлев – Цзинь Лин слышит блеяние овец. – Будешь ныть, отправишься на улицу, – одергивает его дядя и скептически осматривает свой наряд, выпачканный в гнилой плоти мертвеца. – Если постирают одежду, мне все равно, пахнет тут дерьмом или пионами. Цзинь Лину стыдно. Немного. Ну, кто виноват, что дядя оказался на одной линии с мертвяком, когда Цзинь Лин разнес разлагающееся тело тремя стрелами сразу? Не он точно. – За те деньги, которые ты им заплатил, нас должны тут как императора расположить. А они и Фею не пустили. За нее Цзинь Лин переживает меньше всего – найдет, где поспать и что поесть. Но все же. Дядя даже не отвечает. Он начинает распутывать пояс, и Цзинь Лин тут же теряет нить размышлений. Дядя замечает его взгляд, наверняка остановившийся и бессмысленный, и недовольно цыкает. – Иди, позаботься об ужине, пока я моюсь. Цзинь Лин выходит из комнаты одновременно с тем, как слуги заносят в нее бочку и ведра с исходящей паром водой. Поверх голов он наблюдает, как дядя снимает ханьфу, не заботясь о приличиях, сворачивает и отдает служке, непреклонным тоном наказывая вернуть утром. Не может перестать смотреть на почти не скрытое под нижними одеждами тело. Дядя ловит его взгляд и вопросительно изгибает брови. Цзинь Лин демонстративно громко стучит сапогами, уходя в поисках кухни. А потом нерешительно топчется в коридоре, прислушиваясь к тихому плеску воды за закрытой дверью. Наконец, прислоняется спиной к стене напротив и закрывает глаза. Кажется, эта ночь станет настоящим испытанием. Скорее бы утро. Дядя выходит из комнаты, завернувшись в одеяло, освобождает ему место. Цзинь Лин ждет, пока сменят воду – в той, что осталась после дяди, купаться точно нельзя. Подумав, тоже отдает ханьфу на чистку. Оно не так запачкано, но у него нет сменных одежд, так хоть верхнее пусть будет чистым. Из рукава на пол падает курильница. Цзинь Лин вспоминает – Вэй Усянь подарил ее недавно, когда останавливался в Башне Кои с Ханьгуан-цзюнем. Цзинь Лин не знает, зачем таскает ее с собой, просто подарок приятен и с ним не хочется расставаться. Сейчас это очень к месту. Внутри лежит мешочек с травами. Цзинь Лин мысленно хвалит Вэй Усяня за предусмотрительность и зажигает курильницу. Аромат легкий и приятный, успокаивающий, заглушает вонь из окна. Он моется так быстро, как никогда – мысль о почти обнаженном дяде в коридоре подстегивает. Сонная неопрятная хозяйка приносит еду, простую, но неожиданно вкусную – рис с кусочками мяса и тертый редис с зеленью – но Цзинь Лину кусок с трудом лезет в горло. Влажные распущенные волосы, темнеющие под намокшей тканью соски, ключицы, не прикрытые широким воротом – он не смотрит на дядю, не смотрит, но все равно видит. Курильницу дядя, конечно же, замечает, внимательно осматривает, принюхивается, неопределенно хмыкает, но ничего не говорит. Он устал, вдруг понимает Цзинь Лин, и в груди щемит глупой нежной болью. Дядя намного старше, но никогда не говорит об усталости или болезнях. Поколение, прошедшее войну с Вэнь, намного сильнее, закалённее, устойчивее, привыкшее к неудобствам и лишениям. В отличие от поколения Цзинь Лина, ценящего комфорт и достаток. И это вызывает неуместную – или наоборот, уместную – гордость. Еще один повод, убеждается Цзинь Лин, чувствовать то, что он чувствует уже давно. Хотя поводов и не надо. После ужина дядя пальцами расправляет волосы – Цзинь Лин думает, что в следующий раз нужно положить в карман и гребень – укладывается в скрипучую кровать и, не дожидаясь, пока Цзинь Лин тоже устроится, гасит свечу. Цзинь Лин лежит в темноте на пахнущей старьем простыне и сквозь звуки ночи выслушивает тихое ровное дыхание. – Дядя, – зовет он, не надеясь на ответ, но дыхание дяди меняет ритм и глубину, и Цзинь Лин продолжает. – Тебе не показалось, что мертвецов было слишком много? Да и вели они себя странно. Оглядываясь назад, Цзинь Лин понимает, что да, в самом деле – будто пытались нападать организованно, из засад, стараясь разделить их. Но как-то глупо, словно тот, кто управлял ими, имел малое представление о стратегии и тактике военных действий. – Спи, – отвечает дядя, – завтра обсудим. От одобрения в его голосе становится тепло в груди. В такие моменты Цзинь Лин с надрывом думает – ну почему они родственники? Насколько проще было бы, окажись они не связанными кровью. Не будь дядя таким непрошибаемым. Таким неприступным. Недоступным. Таким желанным. *** Комната Цзинь Лина в Пристани Лотоса даже спустя годы остается прежней. Это особенно приятно в те редкие дни, когда он может остаться в Юньмэне. Но чаще комната ему снится – Цзинь Лину хватает мужества признаться себе, что по тем беззаботным дням он скучает сильнее, чем думает. И в этом сне Цзинь Лин тоже в своей удобной постели, на чистых простынях, а воздух сладок от аромата цветущих лотосов. Дядя спит рядом, как часто бывало после трагической кончины второго дяди, когда Цзинь Лина мучали кошмары. Но этот сон кошмаром не будет, он знает наверняка. Душа наполняется счастьем и радостью, когда он обнимает дядю со спины. Можно свободно и безнаказанно гладить его, трогать, целовать волосы и дышать его запахом. Цзинь Лин закидывает ногу на твердое бедро, проводит ладонью по животу и оставляет ее на члене. Тот пока еще мягкий, но Цзинь Лин быстро это исправит. – А-Лин, где твоя рука? – сонно бормочет дядя. – Отстань, я хочу спать. – Спи, – великодушно разрешает Цзинь Лин и продолжает мять и тереть твердеющий член, попутно целует шею. – Я пообщаюсь с той частью тебя, которая уже проснулась. Дядя терпит недолго. С обреченным вздохом переворачивается на спину и раскидывает руки в стороны, безмолвно дозволяя Цзинь Лину делать, что вздумается. – Не увлекайся, – шепчет он, снова засыпая. Или делая вид. Цзинь Лин почти подпрыгивает на кровати, перекатываясь и нависая над дядей. Быстро распускает завязки на рубашке, раскрывает полы. Шрамы от дисциплинарного кнута ничуть не портят красивую сильную грудь, Цзинь Лин прослеживает языком каждый, заласкивая застарелую боль – как много раз мечтал сделать в реальности. Проводит носом длинную линию посередине. Где-то здесь был еще один, от пересадки ядра, сейчас нет и следа, но Цзинь Лин догадывается, насколько болезненны эти воспоминания. Хотел бы он быть тогда рядом. Порой Цзинь Лин ревнует к тому прошлому, в котором его еще не было, к тем людям, которые знали дядю до того, как он родился. Все те страшные события он хотел бы прожить вместе с дядей – как жаль, что это невозможно. Зато возможно быть рядом сейчас. Расцеловать твердый живот, оставить влажно поблескивающий след от языка, потереться губами о линию коротких мягких волос под пупком, зубами дернуть веревки на штанах. И пускай только сон, но ведь это тоже его реальность, которую Цзинь Лин создает сам. Приподнявшийся член лежит на бедре, тонкая кожица сдвинулась, обнажая темную головку. Цзинь Лин поддевает ее языком и втягивает в рот. Во сне он может придумать, какой хочет, размер и вкус, вообразить нежную гладкость, податливую твердость. Представить, как член постепенно заполняет его рот, увеличиваясь в размере от его умелых – конечно же – ласк, прижимает язык к зубам. Он старается, забирая глубоко в горло, выпускает, сжимая губы, и снова вниз до конца, так, чтобы густая поросль покалывала кожу вокруг рта. – Сказал же, не увлекайся, А-Лин. Дядя больше не делает вид, что спит. Он кладет ладони на голову Цзинь Лина и подталкивает в приятном для него ритме. Цзинь Лин стискивает пальцы на его напряженных бедрах и не мешает. Под закрытыми веками вспыхивают яркие праздничные пятна удовольствия, жар расползается от паха до щек. Цзинь Лин ерзает, потираясь членом о постель, и тихо постанывает. Его дед был не только любителем пикантных развлечений, но и собрал обширную библиотеку на тему искусства спальных покоев – Цзинь Лин изучил ее всю. И среди множества прекрасных фантазий, та, в которой дядя трахает его в рот, занимает почетное первое место. Лучше только та, в которой дядя удовлетворяет себя на его глазах, и Цзинь Лин не видит причин отказывать себе и в этой фантазии. Поэтому он отстраняется под разочарованный стон дяди и садится на пятки между его разведенных ног. – Я хочу… Цзинь Лин руками показывает, что именно. Некоторые вещи трудно произнести вслух даже во сне. Но дядя понимает – он всегда понимает Цзинь Лина лучше всех. Так что дядя закатывает глаза в обычной своей манере и подтягивается выше к изголовью, сгибает ноги в коленях и обхватывает ладонью уверенно твердый стараниями Цзинь Лина член. – А сказать язык отвалится? – дядя не будет собой, если промолчит. Теперь глаза закатывает Цзинь Лин, правда, быстро возвращает их обратно, чтобы не пропустить ни мгновения из того, как крупная кисть движется по возбужденной плоти. Длинные красивые пальцы то обхватывают плотным кольцом побагровевшую головку, то сползают на тяжело свисающие яички, все убыстряя темп. Цзинь Лин облизывает губы и приспускает штаны, лаская себя в такт, и ни на секунду не отводит взгляд. Он старается попасть в один ритм, но удовольствие нарастает так быстро, что он все же сбивается и закрывает глаза, собирая языком проступившую над верхней губой испарину. Этот сон имеет все шансы закончиться прямо сейчас. – А-Лин, – искаженным голосом зовет его дядя, Цзинь Лин открывает глаза, выныривая из липкой патоки наслаждения, чтобы тут же упасть в другую. Дядя, охваченный сладострастием, такой красивый, что Цзинь Лин может только беспомощно завалиться в его объятия и самозабвенно целовать мягкие влажные губы. Дядя переворачивает его на спину, зажимает руки над головой и, не прекращая жгучего яростного поцелуя, вжимается всем телом. Цзинь Лин хаотично извивается, пытаясь уловить, раскрыть сильнее затяжное умопомрачительное удовольствие от трущихся друг о друга членов. – Кажется, мы все же увлеклись, – задыхаясь, уточняет он между головокружительными поцелуями. – Ты всегда так делаешь, – усмехается дядя и отодвигается, чтобы рывком перевернуть его на живот и подтянуть на колени. – Но как же иначе достичь невозможного? – язык заплетается от дурманящего предвкушения еще одной любимой фантазии. – Вот сейчас и посмотрим, насколько ты готов к невозможному. Дядя трогает его между ягодиц. Надавливает пальцем на вход, обводит по кругу, нежно массирует, пока Цзинь Лин, постанывая в подушку, не подается навстречу. Каменно-твердый член липнет к животу, яички ломит от напряжения, когда дядя, наконец, начинает заполнять его, глубже и глубже, пока не прижимается бедрами. В такт скользящих, дразнящих движений в нем, тело охватывают сладкие спазмы, Цзинь Лин наслаждается каждым из них. Тяжело дыша, он подстраивается, двигается вместе с дядей во все убыстряющемся темпе. Вскрикивает от удовольствия, когда пальцы сильно дергают волосы на затылке, натягивая и заставляя прогнуться в спине. Толчки мощные и быстрые, но дядя держит крепко, и Цзинь Лин содрогается всем телом, охая и ахая. Член мотается, ударяясь о живот, дядина мошонка шлепает по его яйцам каждый раз, заставляя закатывать глаза и просить еще. – А-Лин, – хриплый голос долетает словно издалека. – Да, – едва ворочая языком, отвечает Цзинь Лин, но снова слышит лишь свое имя. – А-Лин. – Да. – А-Лин. А-Лин. А-Лин. – Да. Да. Да. Пальцы на ногах пробивает судорогой. Цзинь Лин захлебывается восторгом, продолжая повторять это «да» бессчетное количество раз. Это самый горячий сон, который ему когда-либо снился. Цзинь Лин обязательно помолится какому-нибудь богу, чтобы он повторился еще не раз. *** Кончает Цзинь Лин в штаны. Неприятные ощущения тем ярче, что подобного с ним не случалось уже лет пять или больше. В окно льется солнечный свет, дяди в комнате нет, может, это его командный голос доносится с улицы, и Цзинь Лин рад – не придется краснеть перед ним за этот утренний казус. Неодобрительно рассматривая пятно, Цзинь Лин решает, что незаметно постирать, высушить и надеть обратно не получится, а ходить в подобном он решительно не готов. Пряча испачканные штаны в рукав, Цзинь Лин надеется, что возможность переодеться представится как можно быстрее. На столе дожидается завтрак в виде остывшей жидкой каши, Цзинь Лин к нему даже не притрагивается и спешит на улицу. Адепты в фиолетовых и золотых одеждах толпятся во дворе. Заклинатели Цзян стоят перед своим главой почти ровным строем, с сосредоточенным вниманием на лицах. На их фоне люди Цзинь Лина похожи на сбившихся в кучу щенков, опасающихся взбучки от мамы-собаки. Фея, привалившаяся к дядиной ноге боком, лишь усиливает сходство. Не спасает даже выражение безграничного счастья на широкой морде. Цзинь Лину досадно, он ведь сам их выбирал, вопреки мнению старейшин. Впрочем, какой глава, такие и люди – Цзинь Лин даже не додумался оповестить своих спутников с помощью заклинания связи, это сделал дядя за них обоих. В этот момент дядя оборачивается, и Цзинь Лину будто отшибает мозги. В ушах снова плещутся стоны, по коже бегут мурашки от фантомных прикосновений, а живот и ниже обдает тягучим сладким жаром. Как в глаза-то ему смотреть? Кажется, щеки горят жарче костра. Но дядя тоже не глядит на него. Взгляд мимолетно скользит по лицу и останавливается над плечом. Цзинь Лин даже оборачивается, но там всего лишь дверь, из которой он вышел. – Выспался? – в этом Цзинь Лину мерещится произнесенное голосом Лань Цзинъи «юная госпожа», и он недовольно кривится, но просто кивает. – Тогда выдвигаемся. Предположительно логово темного заклинателя дальше на восток. Может, он тоже еще в постели, возьмем его тепленьким. – Откуда?.. Ну да, солнце уже довольно высоко, судя по всему, их люди прибыли давно, успели опросить местных и осмотреться. Цзинь Лин свистом подзывает Фею и первым выходит со двора. Та чует его раздражение, толкается головой в ноги, напрыгивает, заставляя в конце концов остановиться и присесть на корточки, почесать шею и за ушами. Отряд из двух десятков человек во главе с дядей проходит мимо, и Цзинь Лин остается в одиночестве, с тоскливым стоном обнимая собаку и утыкаясь лицом в густую шерсть. Ему и раньше снились такие сны, ничего странного, он научился после них не теряться перед дядей и не показывать своего смущения. Даже находил некоторую прелесть, гадая, мог бы дядя быть таким в постели на самом деле. Но этот сон оказался слишком ярким, слишком натуральным, как будто это действительно произошло. Жесткая хватка в волосах, сильные толчки, собственный сорванный от громких стонов голос. Ощущение гладкой кожи под пальцами, запах пота, тяжесть и вкус головки члена на языке. Цзинь Лин чувствует все это прямо сейчас. И что с этим делать, не представляет. В результате, он так и тащится позади всех, иногда выхватывая взглядом дядину фигуру впереди. Его спина и плечи прямые, будто к мечу привязанные. Голова гордо вскинута, волосы собраны в строгий пучок без привычных кос, концы ленты трепещут от легкого ветра – так выглядит глава славного Ордена, герой войны, сильный заклинатель, уверенный в себе. Его люди смотрят с обожанием – все они пришли под начало главы Цзян вопреки его непростому характеру. Цзинь Лин гордится дядей так сильно, будто сам приложил руку к его репутации. И еще иногда думает, что те женщины совсем глупые, раз отказали дяде в женитьбе. Будь Цзинь Лин на их месте, то незамедлительно кинулся бы заказывать свадебные одежды. Но такого, конечно, не могло случиться даже во сне. Но внимание дяди, так или иначе, принадлежит ему одному. И вся любовь, даже если она только родственная. Чем дальше они продвигаются на восток, тем явственнее становится темная энергия. Мертвецы ломятся на них через кусты, выпрыгивают из-за камней, и у Цзинь Лина больше нет времени на размышления. Он сражается, прикрывая спины своих и других своих, иногда оглядываясь в поисках дяди, чтобы убедиться, что тот жив и цел. Дядя пробивается в сторону пещеры, из которой темная ци льется рекой, пока не скрывается внутри с тремя заклинателями в фиолетовых одеждах. Цзинь Лин рвется туда отчаянно, ему нужно быть рядом, но мертвецы окружают плотным кольцом, он ничего не видит, кроме костлявых, истлевших рук, изъеденных гнилью лиц, и только машет и машет мечом, иногда различая среди рыков мертвых и криков живых свирепое рычание Феи. А потом все заканчивается. Мертвецов больше нет. Люди целы и живы, некоторые только, кажется, легко ранены, а дядя выходит из пещеры с видом, как будто его обманули. – Ну что там? – Цзинь Лину не до глубоких душевных терзаний. Он бросается к дяде, чтобы убедиться, что все в порядке, хватает его за рукав и заглядывает в лицо. – Сдох, – недовольно выплевывает дядя и мечет глазами искры, совсем как Цзыдянь на пальце. – Убился об своих мертвяков, гуй его побери. Славы Старейшины Илина захотел, придурок. Сходил бы в Гусу, посмотрел, каким размазней тот стал. Цзинь Лин только вздыхает от облегчения – если дядя вспомнил недобрым словом Вэй Усяня, значит в порядке. Некоторые вещи остаются неизменными даже спустя годы. – Ты цел? – будто только сейчас вспоминает дядя, внимательно осматривая его с головы до ног. – Цел. И остальные тоже. Дядя кивает, останавливает взгляд на лице на долгие мгновения и вдруг резко отворачивается, наблюдая, как Фея путается под ногами заклинателей, контролируя человеческую неуклюжесть. – Как его звали? – спрашивает Цзинь Лин, чтобы разбить неловкую паузу, и пытается понять, показалось ли ему выражение смущения на лице дяди, или это просто игра света. – Он не успел представиться, – голос, впрочем, как обычно резок, так что, скорее всего, показалось. Молчание угнетает. Разговор не завязывается, но Цзинь Лин делает еще одну попытку. – Хорошо спал сегодня? – Отлично, – дядя будто бы скрипит зубами и отвечает так, что с трудом верится. Пресекая все последующие вопросы и предложения, дядя уходит, на ходу бросив: – Чего стоишь, помогай. До вечера Цзинь Лин наравне со всеми стаскивает останки и части тел мертвецов в одну кучу, чтобы предать это все огню. В крошечную гостиницу возвращаются затемно. Цзинь Лин едва сдерживает полный отчаяния стон, когда понимает, что ночевать снова придется в той убогой комнате. И снова с дядей. Остальные заклинатели идут договариваться о постое в соседние дома, но ужинают все в общем зале, с трудом вмещающем двадцать человек и одну не в меру активную собаку. Цзинь Лин уходит первым. Он по-настоящему обижен на избегающего его весь остаток дня дядю. Цзинь Лин не понимает, почему. Не мог же он натворить что-то, пока спал. И про сон дядя знать тоже не может. Так что обида не такая уж и глупая – он не заслужил. Цзинь Лин переодевается в чистое, зажигает курильницу, чтобы сгладить уже не так раздражающую вонь, и ложится в не такую уж неудобную постель. Он так устал, что лишь по возвращении вспомнил про штаны. Впрочем, никто не знает, так что Цзинь Лин собирается никогда об этом не думать. И стыдиться тут нечего. Уже сквозь плотную дрему Цзинь Лин слышит, как приходит дядя. Ему кажется тяжесть руки на голове и «спокойной ночи, А-Лин», но он не уверен. И все равно это делает его счастливым. *** – Цзинь Лин, почему ты еще спишь? Я сказал тебе отдохнуть перед ночной охотой, а не дрыхнуть без задних ног. – Что? Цзинь Лин подскакивает от сердитых криков. Какая опять охота, они же только вернулись. Дядя грозно нависает над ним, буравя взглядом. – На особом положении, что ли? Гули сами к тебе в комнату не приползут и на меч не бросятся. Кажется, он уснул во сне, понимает Цзинь Лин, осматривая знакомое убранство своей комнаты в Пристани Лотоса. Кажется, сейчас они должны быть на полпути на ночную охоту на гулей. Дядя прищуривается и, прокручивая Цзыдянь на пальце, ласково уточняет: – Помочь тебе подняться? – Не надо, я уже готов. Кажется, он узнает этот момент. Пару лет назад Цзинь Лин действительно остался, чтобы помочь дяде с гулями, но проспал, и тот будил его такими же криками. Странно, что ему снится именно эта ночная охота, Цзинь Лин предпочитает о ней не вспоминать. Он встает, оправляет чуть смявшую одежду и берет меч, Фея должна быть уже на причале со всеми – заклинатели Цзян любят ее и подкармливают вкусностями, когда выпадет случай. Дядя осматривает его, и цепкий взгляд вдруг вспыхивает удовольствием, которое сложно не заметить. – Вырядился, будто на смотрины собрался, – тем не менее, ворчит он и выходит в коридор. Цзинь Лин непонимающе опускает глаза и замечает дивной красы пряжку на поясе в виде распустившегося пиона. Каждый лепесток вырезан так искусно, будто сам живой цветок заключили в камень. Молочного цвета нефрит играет в вечернем рассеянном свете, делая сходство еще ярче. Цзинь Лин потрясенно оглаживает выступающие лепестки – подобной вещицы у него никогда не было, не встречалась даже ни разу, так откуда бы ей взяться во сне? Когда они выходят на причал, заклинатели тут же расступаются в стороны, пряча в рукава лакомства и делая вид, что только что не тискали злобного пса-оборотня, валяющегося на досках мягким пузом кверху. – Совсем распустили собаку, – отчитывает их дядя и мимоходом гладит сунувшуюся под его ладонь Фею. – Она тренируется усыплять бдительность, – Цзинь Лин вступается за любимицу по привычке. – Прямо как ты только что в спальне, – немедленно поддевает его дядя, и Цзинь Лин, все по той же привычке, обиженно дуется. – Отправляемся, – командует дядя, и заклинатели грузятся на лодки по одному. Пока все идет так же, как и в тот день, кроме пряжки, и Цзинь Лин все еще не понимает, почему ему это снится. Водные владения Юньмэн Цзян обнесены защитными барьерами, но даже сквозь них иногда прорываются особо злобные твари и заставляют обычных жителей страдать. Это и случилось на северной границе – в деревне по соседству погибло уже трое. Дядя собрал самых сильных заклинателей, чтобы ничья жизнь больше не оборвалась. Цзинь Лин знает, что случится дальше и готов к этому. Лодки бесшумно скользят по водной глади. Цзинь Лин отсчитывает секунды, вглядываясь в глубину, ловит момент, когда быстрая тень исчезает под днищем, и взмывает в воздух в окружении взметнувшихся волн. Он даже не успевает достать свой меч – Саньду ложится под ноги и переносит его в лодку дяди. Фея бросается в воду с яростным рычанием, рвет зубами нити темной энергии, куски мертвой плоти летят в стороны, и Цзинь Лин вздыхает с облегчением, когда вой и рыки затихают. Может, для того ему снится этот сон, чтобы исправить тот позор? В прошлом Цзинь Лин успел в последний миг оттолкнуться от досок, лодка перевернулась, и он благополучно встал на киль, но подвел нерадивый лодочник, не очистивший днище от наросших водорослей. Нога соскользнула, неудобно подогнулась, и Цзинь Лин, потеряв равновесие, рухнул в воду. Боль была такой сильной, что Цзинь Лин только вяло барахтался, наблюдая, как быстро надвигается черный силуэт утопленника. Блестящий росчерк меча разрубил силуэт пополам и ткнулся в ладонь рукоятью, вытягивая его за собой на поверхность. Сейчас дядя с перекошенным от ужаса лицом бросается к нему, позабыв про охоту и прочее. – Все в порядке, – успокаивает его Цзинь Лин, все еще крайне удивленный тем, что дядя спас его сейчас, как и тогда, – я не пострадал. Но дядя будто не слышит. – А-Лин, – причитает он, как случалось в детстве, – где болит? Дай посмотрю. – Нигде не болит, – отбивается Цзинь Лин от его рук, но дядя силой усаживает на скамью. – Сядь, сказал. Нашел, перед кем красоваться. Ну, по крайней мере, он больше не бледен, как мертвец, хотя голос еще дрожит. Цзинь Лину кажется, что сон должен идти по-другому, но дядя, как и в прошлом, опускается на колено и снимает сапог с пострадавшей тогда ноги. Вокруг уже никого, даже Фея исчезла, они вдвоем посреди водного зеркала, отражающего первые звезды и тонкий полумесяц луны. Цзинь Лину почему-то все кажется таким неловким. Он догадывается, к чему идет дело, вот только странно это. Пальцы дяди осторожно ощупывают стопу, касаются очень нежно, едва задевая. Круговыми движениями вокруг косточки, извилисто вдоль синеющих вен, придавливая волоски на большом пальце, очерчивая ложе ногтя. Цзинь Лину кажется, что он видит нечто непозволительное, неподобающее, слишком интимное – дядя будто к святыне прикасается, а не к ноге давно повзрослевшего племянника. И лицо у него такое, что жаркая душная волна заполняет грудь и жидким огнем стекает в живот. – Поцелую, и все пройдет, – доверительно сообщает дядя и мягко прижимается ртом к своду стопы. Цзинь Лин шокировано хватает воздух ртом – услышать такое от дяди равносильно пережить конец света. Он пытается отодвинуть ногу, но руки удерживают в захвате крепко и уверенно. Губы нежно скользят по коже, то вниз к пальцам, то снова вверх, дядя просовывает ладонь в штанину и задирает ее, продолжая ласкать языком оголившуюся голень. – Ну, хватит, дядя, уже все прошло, – голос подводит, он до сих пор потрясен, но делает еще одну попытку отстраниться, которую дядя словно и не замечает. Он прикрывает глаза и втягивает в рот большой палец, любовно посасывает с выражением неподдельного блаженства на лице. Цзинь Лин вскрикивает от неожиданно сильного и совершенно нового, необычного наслаждения, простреливающего тело насквозь вместе с каждым движением губ. До боли прикусывает кулак и зажмуривается. Ощущения настолько яркие и жгучие, что его потряхивает, а дальше становится еще хуже. Дядя лижет под пальцами и каждый из них, даже мизинчик, целует ступню, выводит языком странные символы, от которых стоны Цзинь Лина переходят в настоящие крики, далеко разносящиеся по воде. Нога трясется от напряжения, тело пылает и пульсирует возбуждением, Цзинь Лин не выдерживает и хватается за член. Штанов, конечно же, уже нет, как и бывает во сне. Дядя оглаживает ладонями икры, колени, легко царапает ногтями бедра, и, наконец, оставляет в покое заласканную стопу, выпрямляется. Его щеки пылают, а влажные губы приоткрыты, и Цзинь Лин стонет от невыносимости захватившего его вожделения. Все, чего он хочет, это спустить на прекрасное дядино лицо и проснуться. Но дядя обхватывает губами головку члена, прижимая и пальцы Цзинь Лина, оттягивает этот чудесный момент. Долгим томительным движением облизывает, спускается к яичкам и, посасывая и перекатывая их языком, вдруг подхватывает Цзинь Лина под бедра и высоко задирает ноги. Цзинь Лин хватается за борт лодки рукой и откидывается спиной на скамью, ничего не понимая. От первого влажного прикосновения между ягодиц Цзинь Лин широко распахивает глаза и рот. Его пробивает дрожью от удивления, потрясения, замешательства и возбуждения. Что происходит? Что не так с этим сном? О подобных вещах он никогда не читал и не слышал, и, тем не менее, дядя вылизывает его увлеченно и самозабвенно, водя языком по кругу или легко толкаясь внутрь, а Цзинь Лин только сладко вздрагивает, тихо постанывая в ответ на каждую ласку. «Пожалуйста», – отчаянно молится он про себя, когда дядя ввинчивает язык глубже, – «я хочу проснуться, пожалуйста». Дядя отодвигается, отпускает его и тянет за собой на доски, заставляет лечь сверху, раздвинув ноги. Он возбужден не меньше Цзинь Лина, и от этого в теле будто проносится разряд молний. Дядя ослабляет ворот его ханьфу и жарко целует плечи, шею, ключицы, царапает зубами, отчего из горла рвутся совершенно неприличные звуки. Цзинь Лин, навалившись на него, опускает руки вниз, гладит твердый, горячий, еще больше наливающийся силой в его ладонях член дяди, мнет яички. Ему так хорошо, что кружится голова. Дядя обхватывает его за бока и тянет вверх, лижет соски, целует между ними – ворот сполз до локтей, и теплый ветер обдувает мокрые следы, оставляя мурашки. Еще выше, еще. Дядя раздвигает полы ханьфу и забирает его член в рот. Цзинь Лин вцепляется в рассыпавшиеся над дядиной головой волосы и торопливо двигает бедрами, погружаясь все глубже и глубже в теплое узкое горло. Дядя поддерживает его, гладит поясницу, сжимает ягодицы, подталкивая вперед и вперед. Можно кончить только от этого, но Цзинь Лину мало, он хочет чувствовать больше. Возможно, Цзинь Лин говорит это вслух. Его отодвигают и снова толкают за бедра, только вниз. Цзинь Лин быстро сползает, задирает ханьфу до пояса и медленно насаживается на член, придерживая его у основания. Дядя стонет с ним в унисон. Удовольствие нарастает с каждым толчком – во сне оно всегда яркое, почти запредельное, но сейчас есть что-то еще. Невыносимо распирающее, всеобъемлющее, заполняющее до краев и выплескивающееся в темную густую ночь. – Я люблю тебя, я так люблю тебя, – выкрикивает Цзинь Лин раз за разом, с каждым движением вниз. И эхо возвращает обратно с каждым движением вверх, пока он не перестает понимать, когда это его слова, а когда – плеск волны. Где-то на краю сознания он слышит голос дяди, зовущего его стонами, мольбами, уговорами не останавливаться. Голос наполняет каждую клеточку его тела, каждый вдох и выдох, каждый спазм наслаждения. – Ты мое сердце, А-Лин. Я люблю тебя. *** Кончает Цзинь Лин в штаны. Он со стоном утыкается лицом в подушку и пару раз бьется об нее головой. Ужасный сон, и прекрасный одновременно, Цзинь Лин не может определиться. – А-Лин, что случилось? – встревоженный голос дяди застает его врасплох. Цзинь Лин вздрагивает и отворачивает пылающее лицо к стене. – Все в порядке, просто сон. Странно, что голос звучит нормально, он уверен, что должен хрипеть после всех тех криков. – Выпей воды. Дядя хлопает его по плечу, задерживает руку, чуть сдавливая пальцы. Прикосновение обжигает, но Цзинь Лин наслаждается им, все еще слишком взбудораженный и чувствительный после такого сна. – Как хочешь, – не дождавшись ответа, дядя отходит от кровати. Цзинь Лин чуть поворачивает голову и скашивает глаза, наблюдая, как тот пьет сам – несколько капель остаются на губах, дядя слизывает их, и Цзинь Лин снова тихо стонет. – Вставай тогда, уже рассвело, побыстрее уберемся отсюда. Выспавшийся дядя выглядит довольным, даже голос, тягучий и мягкий, звучит непривычно. Несобранные волосы, небрежно накинутое на плечи ханьфу – Цзинь Лин хочет обнять его и лежать весь день, нежась в постели. Но ни обстановка, ни сам дядя к этому не располагают. И это никогда не изменится. Каша оказывается на вкус лучше, чем на вид, хотя Цзинь Лин все равно предпочел бы ее никогда не пробовать. К счастью, совсем скоро они покинут это место, и можно будет никогда о нем не вспоминать. Под внимательным взглядом дяди, лениво допивающего чай, Цзинь Лин вычищает курильницу и аккуратно убирает в мешочек, чтобы спрятать в карман. Его все еще потряхивает от неловкости после сна, и он старается не смотреть на дядю вообще. – Так откуда эта курильница? – интересуется тот будто бы невзначай. Цзинь Лин про себя негодует – он надеялся, что дядя не спросит, врать ему не хочется, но и говорить про Вэй Усяня тоже. – Подарок. Из Гусу, – обтекаемо отвечает он. И не лжет ведь. – Подарок из Гусу от?.. Дядя ждет продолжения, но Цзинь Лин упрямо молчит. Дядя фыркает. – Не хочешь отвечать, гуй с тобой. У меня тоже для тебя кое-что есть. Давно купил, но все не было подходящего случая отдать. Он вытаскивает из рукава небольшую шкатулку, расписанную черепахами в лотосах, и у Цзинь Лина почему-то сбивается сердце от необоснованного дурного предчувствия. Крышка открывается без скрипа. При ярком дневном свете Цзинь Лин замечает, что нефрит, из которого вырезана пряжка для пояса в виде распустившегося пиона, с желтыми прожилками – во сне он казался просто молочно-белым. Цзинь Лин проводит пальцем по лепесткам – ощущения те же. На алом подкладе пион будто только что срезан с клумбы и теплый, но это тепло не солнца. В голове лишь одна мысль – как это возможно? Он ничего не знал о подарке, даже случайно не видел – никогда не забыл бы такой красоты. Но вот приснилось же почему-то. Морок какой-то? Дурная шутка темного заклинателя? Или проклятие? Что, если и сон был не его вовсе? Дядя долго носил пряжку с собой, думал, как подарить – может, сон принадлежал ему, а Цзинь Лин оказался там. Как-то. Но тогда и все остальное тоже... Голова кружится от неожиданного открытия. Цзинь Лин еще не верит, наверное, он ошибся, такого не может быть, но сердце сбивается с ритма и счастливым мячиком колотится в грудь. Наверное, с его лицом что-то не так, потому что дядя вдруг склоняется ближе и криво улыбается. – Мой подарок хуже, чем из Гусу? – голос полон яда, Цзинь Лин знает, как легко уязвить самолюбие дяди. – Обратно не приму, можешь выбросить, раз не понравилось. – Мне нравится, очень, – слова лезут по одному, мучительно, хочется спросить о другом, но нужно срочно исправлять, пока дядя не накрутил себя. – Помоги застегнуть. Дядя смотрит долго, но, видимо, верит, отвечает не зло и без издевки. – Безрукий, что ли? Сам справишься. Мысли лихорадочно скачут в голове, пока Цзинь Лин трясущимися пальцами пристраивает застежку на пояс. Ему нужно знать, но как спросить? Если в лоб, дядя посмеется над ним или решит, что Цзинь Лин повредился умом. Да и не повернется язык спрашивать о том, что напрашивается само собой после увиденного и испытанного во сне. – Ну что ты копаешься, как маленький. Что тебе снилось, что сам не свой все утро? – дядя торопит его, подгоняет, стоя в дверях, и Цзинь Лин решается. Если упустит момент сейчас, то дядя вернется в Пристань Лотоса и, может быть, увидятся они потом не скоро. – Что-то нога болит, отлежал во сне, наверное. Может, поцелуешь, и все пройдет? Дядя бросает через плечо недоумённое «что», и вдруг резко оборачивается с бледным, некрасиво вытянувшимся лицом. – Что ты сказал? Цзинь Лин повторяет увереннее – все-таки он не ошибся. И реакция дяди тому подтверждение. Тот отшатывается, налетает спиной на косяк, но даже не замечает. Шок пополам с неверием искажает его черты, но окрыленному надеждой и пока робким счастьем Цзинь Лину дядя в этот момент кажется невероятно красивым, самым прекрасным. – Откуда ты… Как… это возможно… – Я знаю, потому что твой сон был и моим, – голос звенит так неуместно в убогой комнате захудалой гостиницы, но Цзинь Лин ничего не может с этим поделать, радость переполняет его. – И я сказал, что л… – Замолчи, – непреклонно обрывает его дядя, и делает шаг назад, в коридор, когда Цзинь Лин делает шаг вперед. – Но это правда. И ты тоже сказал… – Замолчи, – в конце концов, он срывается на крик. – Замолчи. Не говори со мной. – Дядя, – может, это неправильно сейчас и глупо, но Цзинь Лин улыбается. Эйфория накрывает его приливной волной. – Это неправда, нет, – дядя выставляет перед собой руки, словно пытается закрыться от того, что Цзинь Лин говорит, взгляд мечется, не останавливаясь ни на чем конкретном, а красные пятна то ли негодования, то ли смущения стекают со щек на шею. – Мне надо… надо проверить, не осталось ли темной энергии на месте захоронения. Не ходи за мной. Цзинь Лин все же бросается к двери, лишь чтобы увидеть удаляющуюся спину дяди, прямую и напряженную. – Но это правда, правда же, – тихо повторяет он и вдруг обливается холодным потом, понимая, что дядя ведь тоже, скорее всего, видел его сон и все те штуки, которые Цзинь Лин с ним вытворял. Все его неприличные фантазии. Он отчаянно стучит лбом об косяк и с шипением трет ушибленное место. Больно. Брошенных дядей растерянных заклинателей Цзинь Лин забирает в Башню Кои. Ему нужно передохнуть и подумать, подготовиться к разговору. Цзинь Лин подозревает, что дядя собирается игнорировать его ближайшую вечность, так что придется ловить его в Пристани Лотоса. Но тот, как ни странно, является к вечеру. И хотя Цзинь Лину докладывают о срочном прибытии главы Цзян, его все равно трясет, когда дядя раздвигает двери в его покои и решительно входит с подносом с чайными принадлежностями и закусками в руках. Нервно ждет, пока дядя устроится за столом напротив и разольет чай по чашкам. По лицу невозможно понять ничего, оно словно каменная маска, неподвижное и бледное. Цзинь Лин готов разрыдаться, и все равно, как это будет выглядеть. Дядя выпивает свой чай с таким видом, будто это самое отвратительное пойло, которое он пробовал в жизни. Молча наливает еще. Молчит и Цзинь Лин, так и не притронувшийся к своей чаше. Тишина между ними такая ломкая, опасная, что страшно даже шевельнуться, чтобы ненароком не порезаться об нее. – Спрошу еще раз. Кто подарил тебе это? Дядя обвиняюще указывает пальцем на стоящую на прикроватном столике курильницу. Цзинь Лин отхлебывает чай, чтобы не отвечать. Все равно дядя уже догадался сам. Тот трет переносицу и устало вздыхает. – Во время обучения в Гусу, – начинает он таким тоном, словно отчитывает провинившегося слугу, – мы с нынешним главой Цинхэ Не случайно забрели в ту секцию библиотеки, где хранятся важные, но не нужные ученикам свитки. – И как вы случайно, – Цзинь Лин выделяет голосом последнее слово, пока не понимая, при чем тут Гусу и Верховный Заклинатель, – оказались в закрытой части библиотеки? Ключи от нее хранятся у учителя Лань, а на Стене прописано правило, запрещающее находиться там без особого разрешения – Цзинь Лин знает, он пытался, когда отбывал свой срок в Облачных Глубинах. – Через двери, – язвит дядя и бросает на него быстрый взгляд, немного отпивая из чаши, Цзинь Лин горько улыбается в свою. Ну хотя бы дядя немного ожил и уже не так зажат, как еще несколько минут назад, – Пока глава Цинхэ Не искал то, что ему было нужно, я изучал некоторые свитки. Цзинь Лин слушает жадно. Дядя никогда не рассказывает о себе, изредка делится опытом, дает советы, но о том, какой он был раньше, Цзинь Лин узнает из слухов, сплетен и легенд, и большая часть из них неправда. Последнее время еще и от Вэй Усяня, по мнению которого его бывший шиди зануда и очень скучный. Из того, что Цзинь Лин слышит во время каждой их встречи, в молодости дядя развлекался от души. Видимо, не только с Вэй Усянем. – В одном древнем, почти рассыпающемся свитке был список вещей, принадлежащих влиятельному человеку, давно умершему. И в том числе там было описано сокровище из Байюэ – курильница, способная питать и контролировать сны двух и более людей, возжегших ее в изголовьях своих постелей. Теперь понятно, что имелось ввиду под питать и контролировать. Цзинь Лин и сам понял, что дело именно в курильнице. Первым порывом было найти Вэй Усяня и вытрясти из него всю правду, он наверняка знал, на что способна эта вещь. Но потом Цзинь Лин остыл. С какой бы целью тот не сделал свой подарок, вряд ли замышлял что-то злое. В том, что произошло, не виноват никто. – Ты нарочно это сделал? Подозрительность у дяди в крови, но впервые она направлена на Цзинь Лина, и очень неприятно чувствовать острый недоверчивый взгляд. – Я ничего не знал, почему ты обвиняешь меня? – Цзинь Лин бросает свое возмущение в хмурое настороженное лицо. – Понял, когда увидел пряжку. И что, мне нужно было сделать вид, что ничего не случилось? – Чего разорался-то, как на базаре? С некоторым смятением дядя останавливает его, и Цзинь Лин недовольно складывает руки на груди. – Я обрадовался, между прочим, а ты – нет? – обиженно продолжает он. – Ты вообще собирался мне когда-нибудь рассказать? Дядя удивленно поднимает брови. – Тебе нужно жениться, оставить наследников. О чем тут говорить? Цзинь Лин сердито смеется. – А ты видишь здесь очередь из отцов, готовых отдать в Ланьлин Цзинь своих дочерей? Я не такой завидный жених, как тебе кажется. Гадкие сплетни, не утихнувшие даже спустя столько лет, не позволят ему составить хорошую партию. Да Цзинь Лин и не стремится. Дядя бледнеет еще сильнее, хотя куда уж больше. – Есть та, кого ты хочешь сделать хозяйкой Цзинь? Скажи, кто это, я отправлю сватов. Для него это болезненная тема, Цзинь Лин знает, насколько. – Не надо сватов. Ты знаешь, кто это. И я не хочу жениться. Дядя гневно хлопает ладонью по столу. – Перестань! У тебя должна быть семья – жена, дети, внуки, куча новых родственников. А не только старый одинокий дядя с дурными наклонностями. Давно нужно было пригласить сваху. Цзинь Лина раздражает этот разговор и попытка дяди избавиться от него и от внезапно открывшихся чувств. – Если ты это сделаешь, – он возмущенно вскакивает, но занемевшая нога подгибается, и Цзинь Лин валится на пол. Дядя дергается к нему, но останавливается на полпути, и Цзинь Лин, вдруг успокоенный этим, продолжает. – Если ты это сделаешь, я откажусь от Ордена, уйду в отшельники, и не будет тебе никаких внуков. Будешь всю жизнь горевать и винить себя. Это удар ниже пояса, но Цзинь Лин готов применять сколь угодно нечестные приемы – сейчас решается его судьба, как бы пафосно это не звучало. Их общая. Дядя делает зверское лицо, отрывает от маньтоу кусочек и кидает в него. – Ты меня шантажировать вздумал, что ли? В отшельники он собрался. Со сломанными ногами далеко не уползешь, найду и верну обратно. Цзинь Лин смеётся, и напряжение немного рассеивается, даже дышать становится легче. Кажется, этот поединок он выиграл. Дядя задумчиво молчит. Цзинь Лин, удобно подложив локоть под голову смотрит, как он крошит булочку в руках, ему горько и сладко до слез. Не хочет он никого, кроме дяди. И как разрешить все это, не знает. Казалось бы, куда проще – их взаимно влечет друг к другу, надо бы радоваться и наслаждаться счастьем, но в мире столько условностей и проблем на пустом месте. Дядя не может не думать о них, а Цзинь Лин – не хочет. Он хочет получить свое, немедленно и навсегда. – И как давно ты... Как давно тебе снятся такие сны? – безразличный тон никого не обманывает, голос дяди срывает в конце. – А тебе? – с вызовом возвращает вопрос Цзинь Лин. Он не ждет ответа, но дядя вздыхает и отводит глаза. – Немало. – А мне всю жизнь, – откровенность за откровенность. Дядя усмехается. – То-то ты вечно бесил меня своим поведением. – Ага, – Цзинь Лин даже не отрицает. Он действительно творил глупости, когда пытался побороть неправильные, как ему казалось, чувства. Сбегал, огрызался, доводил дядю до истерик, и вообще вел себя, как придурок. Да и сейчас мало что изменилось. – Ну и что теперь? – с дрожью в голосе Цзинь Лин задает самый главный вопрос. – Сделаем вид, что ничего не знаем? Ты вернешься в Пристань Лотоса, я останусь здесь. Будем навещать друг друга изредка, обсуждать заворовавшихся управляющих? Я не смогу, дядя. – Ты же понимаешь, А-Лин... – Я все понимаю, и ты тоже. – Не перебивай, когда я пытаюсь говорить с тобой серьезно. Дядя выпрямляет спину и смотрит в глаза непреклонным взглядом. Цзинь Лин поджимает губы – он знает грань, которую нельзя переходить, просто не всегда следует этому знанию, но сейчас, кажется, не тот случай. – Ты моя семья, – Цзинь Лин впервые говорит это в лицо дяде, и так сложно подбирать слова ему никогда не было, – я не хочу никакой другой. Хочу прожить эту жизнь с тобой. – Но ведь есть что-то важное. Дядя растерянно смотрит на него. – Важнее, чем ты? Чем то, что мы оба чувствуем? Дядя молчит, но от тишины больше не хочется сбежать. Цзинь Лин улыбается и, медленно перебирая руками, подтаскивает себя по полу ближе к дяде. Тот косится, как кот, на чью территорию посягает какая-то приблудная шавка. – Чего лыбишься? Бесстыдства свои вспоминаешь? И откуда только нахватался такого. Цзинь Лин хмыкает. – На себя посмотри. Я о том и не слышал даже, что тебе снилось, так что кто тут еще бесстыдник. – Поживи с мое сначала. В голову приходит такая страшная мысль, что Цзинь Лин подскакивает, хватает вздрогнувшего от неожиданности дядю за рукав. – Ты делал это с кем-то? Все то, что тебе снилось? С кем, когда, я хочу знать. Дядя не девственник, Цзинь Лин знает это, но от мысли, что он вот так кого-то уже трогал и лизал, становится дурно до тошноты. Кто это – случайный чужой, глава Цинхэ Не или даже Вэй Усянь? Ядовитый туман застилает глаза и раздирает внутренности. Цзинь Лин готов трясти дядю за плечи и кричать, пока тот во всем не сознается. – Да ни с кем не делал, не ори ты так, с ума сошел, что ли? Дядя вырывается и обескураженно захлапывает рот. Краснеет он, как обычный смертный – густой румянец ползет по скулам и окрашивает мочки ушей. Цзинь Лину это кажется невыносимо милым. От облегчения будто расправляются крылья, а в голове становится пусто. – А со мной бы?... Он, верно, идиот, раз задает такой глупый вопрос. С ним дядя уже, пусть и во сне. – Ты идиот? – подтверждает дядя его предположение и угрюмо бормочет под нос. – И в кого такой бессовестный распутник уродился? Это все порченая кровь Цзинь, сестрица была безупречной. Цзинь Лин подбирается еще ближе, настолько, что колени упираются в дядины бедра. – Чего это ты подкрадываешься? – дядя кладет ладонь ему на грудь, но не отталкивает, а просто удерживает. – Ползи обратно на свое место. – Дядя, – торжественно объявляет Цзинь Лин, – я собираюсь поцеловать тебя. Не убивай меня, пожалуйста, сразу, хорошо? – Вот еще, – фыркает дядя, и по его тону не понятно, о чем он, но рука ощутимо дрожит. Цзинь Лин медленно наклоняется к его лицу. Он все ждет, что дядя толкнет его, прогонит, обругает, может, даже ударит. Но дядя смотрит широко раскрытыми глазами, и в душе бушует яростный прилив радостного ликования. Он останавливает движение так близко, что чувствует тепло губ дяди, его быстрое неровное дыхание. В расширенных зрачках Цзинь Лину видится ожидание, надежда и страх. Губы покалывает от желания прикоснуться, но Цзинь Лин вздыхает и опускает голову, прижимается лбом к жесткому плечу. Кровь бухает в ушах, и собственный голос звучит гулко и чуждо. – И что дальше? Что мы будем делать с этим? – снова задает он все тот же вопрос. Дядя кладет руку ему на затылок. – Для начала, я сломаю ноги кое-кому. Вырву бестыжее сердце и скормлю бродячим псам, – для такого громкого заявления в его тоне слишком мало кровожадности. Цзинь Лин тихо смеется. – И скажешь ему большое спасибо. Дядя прижимается щекой к его голове. – Такому человеку и обычного будет много. Цзинь Лин гордый, но поблагодарит Вэй Усяня он от всего сердца. За них обоих.