Мне ты будешь светить ярче всех

Сергей не любил предположений. Сомневаться можно сколько угодно, но только располагая неопровержимыми фактами. Вот почему, когда Кондратий предложил вместе поужинать по возвращению в Петербург, он просто согласился, ни на что особо не рассчитывая. Лишь спустя несколько дней после их расставания в Париже, он получил короткое, но емкое сообщение: «Доброго вечера! Предложение поужинать все еще в силе. Мне было бы радостно увидеть вас, скажем, в пятницу в 7. Это будет удобно?» Писал Кондратий витиевато, подделываясь под старину, и отчего-то это ужасно понравилось Сергею. Неуместная сентиментальность, казалось, сопровождала его на протяжении всего их короткого знакомства. И он не то, чтобы был против. «Добрый вечер! Более чем. Буду очень рад вас видеть тоже». Даже то, что они до сих пор – спустя пару встреч и при явном интересе друг к другу, все еще были на вы, было по-своему завораживающим. В этой неспешности, даже неторопливости было столько предвкушения, что Сергей запрещал себе думать о чем-то большем, чем просто ужин. В конце концов, торопиться им было некуда. Хотя и хотелось нестерпимо. – Я встретил кого-то. Сергей первый протянул руку для рукопожатия удивленно вскинувшему голову Сереже Апостолу. Тот немного поспешно вскочил и коротко пожал руку в ответ, тут же падая обратно в кресло. Что и говорить, а работать практически в соседних зданиях было удобно: совместные обеды спасали от одиночества и настойчивого внимания новеньких сотрудниц фонда. Сереже в этом плане было проще: о том, что он в постоянных отношениях с замечательным во всех отношениях юношей, знали все его сотрудники. Ну, догадывались, так точно. – Звучит здорово, рад за тебя, – Сережа мягко хлопнул его по плечу, искренно улыбаясь. – Расскажешь, как это произошло? Сергей кивнул, отвлекшись на заказ ланча, и задумчиво поджал губы. Это было странно, но ему, в кои-то веки, не хватало слов для того, чтобы объясниться. Кондратий слишком выпадал из его обычного типажа. Да что там. Он такой явно был один в целом свете. С легким налетом старины, какой-то ужасающе горячечной манерой говорить о том, что его волнует (например, о влиянии битников на демократизацию цензуры) и неиссякаемой верой в жизнь. Последнее вызывало неясную тревогу и притягивало одновременно с тем нестерпимо. Сергею, привыкшему к серости собственных будней, удивительно было встретить кого-то столь влюбленного в сам факт существования на свете. И существования не только своего, но всеобщего. – На конференции буниноведов. Он – младший редактор в известном литературном журнале. Приехал, чтобы сделать подробный репортаж о конференции. Ну, и в итоге, столкнулись мы в кафетерии. Мест свободных не было, только за его столом, и… Он сделал неопределенный жест рукой, не зная как закончить. Сережа, впрочем, улыбался широко и солнечно. – Стало быть, это судьба. – Да уж. Знаешь, – Сергей снова замолк, пытаясь поймать ускользающее определение их странной связи, – у меня ощущение, что мы сто лет с ним знакомы. А то и все двести. Сережа хмыкнул, головой качнул. – Веришь или нет, но у меня с Мишей то же самое. Будто понимаем друг друга без слов. – Да, по вам заметно, – Сергей не смог сдержать легкой улыбки. Иногда наблюдать за друзьями было невыносимо: так слажено, так близко они были, так потусторонне понимали друг друга. Это была близость какого-то запредельного уровня и, порой, понять, где начинается один, а заканчивается другой, было сложно. При том, что людьми они были по-настоящему разными. Сережа глаза закатил и бросил на него раздраженно-любящий взгляд. – Мы завтра должны поужинать. Если все пройдет хорошо, то, надеюсь, смогу его вам представить через несколько недель. Загадывать так далеко он не любил. Это тоже относилось к разряду предположений. И, по сути своей, являлось чем-то ненастоящим. Но сейчас ему очень хотелось верить в силу собственных слов. Да и убедить Сережу, что все хорошо, тоже было бы неплохо. Так или иначе, но он давно уже был одинок. И это, пусть он и старался скрыть изо всех сил, все-таки его беспокоило. Тоска по чему-то неопределенному, но теплому и родному захватывала с головой. Но все, кого он встречал до сих пор, едва вызывали отклик в уставшей от одиночества душе. Сергей и рад был влюбиться, да вот только не получалось. Были и те, кто казался теми-самыми, но с ними все разваливалось еще быстрее, чем с теми, кто ни на что не рассчитывал. И, в итоге, к тридцати годам он имел неудавшийся брак за плечами (Екатерина была прекрасной женщиной, но себя не обманешь) и некоторое количество коротких связей, самая долгая из которых длилась чуть больше года. – Удачи, и держи в курсе, – Сережа коротко глянул на него, и снова принялся за обед. – А сама конференция как прошла? Кофе был? – ухмыльнулся он, заставляя уже Сергея закатить глаза. – Был-был, но все остальное… Сергей сам не заметил, как увлекся собственным рассказом о наискучнейшей конференции под подбадривающие вопросы Апостола. * Ресторан был не из тех, что он сам бы выбрал для свидания. Но это было по-своему неплохо: открывать что-то новое ему нравилось всегда. Улыбающаяся администраторша встретила его приветливо: – Здравствуйте, у вас заказан столик? – Да, на имя Кондратий. Он с удивлением заметил, как ее лицо осветилось: – Пойдемте, я вас провожу. Судя по всему, Кондратия тут хорошо знали. Интересно. Он едва скользнул взглядом по залу, через который его вели, но те или иные детали сами бросались в глаза. Место, на его вкус, было довольно хипстерским, но и уютным в то же время. Вполне приемлемым, пусть и нетипичным. Сергей в своем костюме и рубашке явно выбивался из общего вида. Раз или два он поймал любопытный взгляд, но и только. Меж тем, их столик оказался в самом дальнем из залов с прекрасным видом на уже переливающийся огнями вечерний город. Кондратия еще не было – Сергей пришел немного раньше назначенного времени, изменяя привычке опаздывать. Обычно его задерживали обстоятельства, но сегодня все шло на удивление хорошо. От того в какой-то момент стало казаться, что Кондратий не придет – просто напишет, что случился форс-мажор, и все. Все еще сгорая от внутреннего нехорошего предчувствия, Сергей едва ответил официанту, подошедшему справиться о заказе. Вид за окном почти насильно притягивал взгляд, и он все пристальнее вглядывался в глянцевые отсветы на стекле от огней снаружи. Как будто в наступившей темноте можно было бы различить фигуру Кондратия. Сущая глупость, но настолько захватившая его, что он почти пропустил прибытие son ami. – Погода на улице удивительная для середины октября, – Кондратий улыбнулся, опускаясь в кресло напротив. И Сергей чуть вздрогнул. – Надеюсь, не помешал вашим думам, мой друг, – чуть озабоченно добавил он. – У вас все хорошо? – Да, более чем, - Сергей улыбнулся ему искренно и мягко. – Боюсь, что изучение меню ничего не дало, может, что-то подскажете? Кондратий лишь легко кивнул в ответ. Спустя пару бокалов вина под банальный, но теплый разговор, Сергей вдруг поймал себя на мысли, что ему давно не было так спокойно и хорошо рядом с кем-то новым. Кондратий одним своим присутствием создавал совершенно особую атмосферу – расслабленную и в то же время будоражащую. Очень хотелось прикоснуться к нему – хоть бы и скользнуть, будто невзначай, своими пальцами по его. Но повода не было. Совершенно некстати вспомнилось, как они умудрились, во время короткой прогулки до отеля Кондратия в Париже, попасть под ливень. Осенние дожди во Франции, конечно, ни в какое сравнение не шли с петербургскими, но вымокли они оба прилично. Сергей, как сейчас, помнил озабоченное выражение чужого лица и предложение подняться наверх выпить кофе, чтобы согреться. И ледяные мокрые пальцы на своем запястье, что настойчиво тянули внутрь, в фойе отеля. Тогда одинаково хотелось и согласиться, и отказать. Почему-то казалось, что это станет точкой невозврата. Это, разумеется, было не так. Но в такси, которое он вызвал тут же, вежливо отклонив предложение Кондратия, он все еще ощущал, как горит кожа на запястье, там, где его еще недавно касались чужие пальцы. – Как продвигается ваша статья? У нас в фонде ее очень ждут, – Сергей вынырнул из задумчивости и постарался улыбнуться. Вышло, судя по внимательному и лукавому взгляду карих глаз, не очень. – Продвигается, пусть и не так бодро, как хотелось бы. Материала много, а помочь с ним некому, коллеги сами зашиваются. Но будьте спокойны, как только она выйдет, я пришлю ее вам первому. Кондратий слегка улыбнулся и накрыл его ладонь своей. Мягкое, короткое, но такое необходимое прикосновение, будто пробудило его от тяжелого сна. И хотя оно длилось всего пару мгновений, этого оказалось достаточно, чтобы вызвать искреннюю улыбку. – Что ж, буду очень ждать. Можно было прибавить, что он уже успел прочитать почти все последние статьи Кондратия, но это было излишним. Почему-то казалось постыдным столь явно проявлять интерес, и Сергей быстро сменил тему: – Мне тут досталось приглашение на два лица на очередной Диалог Манифесты. Судя по всему, он обещает быть интересным. Кондратий снова просиял взглядом, почти как тогда, в кафетерии: – С большой радостью. Мне повезло посетить один из них в сентябре, и это было замечательно. Натолкнуло на множество размышлений о месте слова в современном искусстве. Я даже начал, было, материал для статьи собирать, но Бунин меня отвлек. Он снова обезоруживающе улыбнулся, заставляя сердце Сергея привычно пропустить удар. Признаваться самому себе, что все это было затяжной прелюдией к сексу, не очень хотелось. Но отрицать очевидное было глупо. Сергей, и тут он был полностью честен, еще во время первой встречи в кафетерии, поймал себя на вполне осознанной мысли о том, как замечательно эти руки бы ощущались на его бедрах. И не только. Но сейчас, почему-то, снова стало неловко. Кондратий нравился ему слишком, и оттого полностью обезоруживал, заставляя замереть вместо того, чтобы действовать так, как он чувствовал правильным. Сам Кондратий таких проблем явно не испытывал, передав Сергею его пальто с вешалки, взглянул тяжело и внимательно: – Простите мне мою настойчивость, но позвольте пригласить к себе на пару бокалов вина. Друзья привезли бутылку из своего последнего путешествия, и один я с ней явно не справлюсь. Предлог был абсолютно надуманный, и от этого было еще более неловко и смешно. Сергей тихо хмыкнул и покачал головой, уже не скрывая широкую улыбку. Кажется, все-таки не ему одному было не по себе. – С удовольствием. Да что там. Даже если бы Кондратий позвал его послушать стихи современных поэтов, он все равно бы согласился. Справедливо полагая, что если до стихов и дойдет, то на следующее утро за завтраком. Поэтому сейчас, накидывая на плечи пальто, Сергей ощущал лишь мягкое предвкушение. * – У меня тут небольшой творческий беспорядок, не судите строго. Квартира, съемная, как пояснил между делом Кондратий, очень подходила и походила на своего хозяина: достаточно светлая, с этажеркой с книгами на кухне, огромными книжными стеллажами в гостиной, высокими потолками с остатками дореволюционной лепнины и большим старым персидским ковром на полу все в той же гостиной. А в прихожей взгляд Сергея зацепился за радужный флаг, притаившийся среди зонтов в подставке. На его удивленный взгляд, Кондратий лишь руками развел: – Отстаиваем гражданскую позицию, как можем. Расспрашивать, участвует ли он в акциях, не хотелось. Сергей всегда тяжело переживал порывы друзей выразить их политические взгляды, и, почему-то казалось, что с Кондратием все было еще более непросто, чем с Сережей, Мишей и Пашей. – Похвальное стремление. Он постарался добавить в голос чуть больше позитивности, но получилось скорее саркастично. – Считаете, все это напрасным? – Считаю, что каждый имеет право на собственное мнение и позицию. Кондратий чуть склонил голову в знак согласия и пригласил его на кухню. Что ж, бокал вина ему сейчас явно не повредит. Слегка растворить осадок, оставшийся после их короткого диалога. Вино – белое, потому что Кондратий явно предпочитал его красному, чем очень удивил Сергея, было прекрасным. Как и ребяческое, но искреннее предложение Кондратия выпить на брудершафт, чтобы, наконец, перейти на «ты». Кондратий, в бежевой водолазке с закатанными рукавами устроившийся у окна, выглядел настолько по-домашнему, что Сергей не мог насмотреться. И едва не пропустил миг, когда тот поднял бокал, сдержанно улыбаясь. – Ну, что ж, за нас! Сергей тоже поднял бокал, делая шаг к нему, абсолютно естественным жестом переплетая их руки. Пить вот так – не отводя взгляда, разделяя этот торжественный и забавный миг, было невозможно. Между ними искрило так, что накрыть чужие губы своими казалось единственным возможным исходом происходящего. Кондратий на вкус был как белое вино, и Сергей пил его глубокими глотками, наслаждаясь тем, как легко чужой рот приоткрылся навстречу его настойчивому языку. Как чужой язык скользнул по нему, влажно, терпко, разделяя на двоих это безумие. Он почувствовал, как чужие пальцы осторожно, но настойчиво забрали из его слабеющей руки бокал. А потом легко скользнули по спине вверх, по шее, наконец, зарываясь в волосы. Воздуха катастрофически не хватало, но Сергей не мог оторваться, не мог прервать тяжелый, голодный поцелуй. Наконец, Кондратий чуть оттянул его голову назад, отстраняясь и выдыхая. Сергей, против воли, облизнул губы, все еще ощущая вкус их поцелуя. И замер, поймав горящий, пронзительный взгляд карих глаз. – В тебе гораздо больше огня, чем ты показываешь. Но мне ты будешь светить ярче всех, – чужая ладонь легла на грудь. Туда, где заполошно билось его бестолковое сердце. Смысл сказанного до Сергея дошел не сразу, но заставил вспыхнуть мгновенно. Он так давно не краснел, что, кажется, уже и забыл, как это делать. Вот только Кондратий понимал его как-то особенно, и знал, что сказать, чтобы… – В постели вы тоже так разговорчивы, господин литератор? – он легко сжал чужую ладонь, притягивая для поцелуя. Слишком давно хотелось губами проследить все чуть выступающие вены, ощутить легкую шершавость кожи. – Рискни проверить. Кондратий переплел их пальцы и легко потянул за собой. Времени осмотреться, в спальне, не было. Единственное, что врезалось в память – мягкость постели, на которую они упали. А потом, потом остались лишь настойчивые горячие пальцы Кондратия, стаскивающие с плеч рубашку. Их тяжелое, почти в унисон, дыхание, и быстрые, порывистые поцелуи, которые кружили голову сильнее вина. Притянуть Кондратия к себе, близко, еще ближе, влажно, остро вгрызаясь в белую шею. Наверняка останутся следы, ну и пусть. Пусть все вокруг знают кому… – Се-ре-жа, – опаляя горячим дыханием ухо, чуть прикусывая мочку, заставляя задрожать. Заставляя оторваться, оставить в покое его шею и взглянуть в потемневшие, почти черные от возбуждения глаза. – Хочу тебя. Вот так, на выдохе. Ладонями по чужой спине вверх скользнуть, цепляясь за плечи, почти укладывая на себя. Из-под полуприкрытых век наблюдая, как у него перехватывает дыхание. Ощущая, как ладони Кондратия ласково ложатся на колени, мягко разводя их, как они оглаживают внутреннюю сторону бедра. – Если бы ты только видел себя сейчас. Сергей сглатывает безуспешно – во рту пересыхает от собственного порывистого дыхания. Хочется прикрыть глаза рукой, лишь бы не видеть этого тяжелого, ласкающего, темного взгляда. Забирающегося под кожу и вскрывающего его так талантливо, что… Чужая ладонь легко накрывает пах. Этого слишком много и так мучительно недостаточно. Ткань скрадывает ощущения, заставляя податься бедрами навстречу. Хочется стянуть мешающее белье, хочется чувствовать прикосновения голой кожей, а раз хочется… В ответном движении слишком много всего: необходимость, жажда и волнение – нужно знать, как ему больше всего нравится, чтобы глаза жмурил и закусывал губу, чтобы до звезд под плотно закрытыми веками. Белье летит куда-то на пол, а Кондратий так легко накрывает его тело своим, что Сережа только и может тихо протяжно выдохнуть. Его насквозь прошивает дрожь, когда Кондратий облизывает ладонь и накрывает оба их члена. Влажное, мучительно медленное скольжение вверх-вниз и снова… Сережа голову запрокидывает, стонет едва слышно. Удовольствие покалывает на кончиках пальцев, которыми он болезненно цепляется за чужие плечи. Трепещет внизу живота с каждый новым вдохом. – Смазка и презервативы в нижнем ящике, – Кондратий наклоняется ближе, губами по щеке мажет, а глаза чернее черного. И его затягивает в безвоздушную темноту космоса чужих зрачков, оставляя лишь покалывающее ощущение удовольствия в состоянии острой нехватки кислорода. Скользкие от смазки пальцы снова неторопливо обнимают член. Кондратий смотрит на него внимательно, ловит каждый вздох, каждую дрожь удовольствия. А Сережа только и может навстречу бедрами толкаться бессмысленно. Очевидно, от него сейчас зависит примерно ничего. И от этой мысли ведет так неудержимо, что он закусывает губу, чтобы не заскулить от переизбытка чувств. Кондратий чуть рот приоткрывает, языком по пересохшим губам – чтобы собраться и… Скользнуть пальцами ниже. Мягко, осторожно. Мучительно-медленное движение внутрь. Сережа выдыхает стон, глаза жмурит. Ощущение растяжения полузабытое, но такое правильное, что он непроизвольно сжимается, заставляя уже Кондратия судорожно выдохнуть. Собственные пальцы бездумно пробегаются по чужим плечам, оглаживают. Вот так, немного отвлечься, чтобы только… Затылком в подушку упирается, ощущая внутри уже два пальца. Неспешное, ненавязчивое движение, опаляющее легким дискомфортом, который очень скоро сменяется удовольствием. Под веками расплываются цветные круги, Сережа неосознанно облизывает губы и в этот момент ощущает чужое легкое дыхание, а потом Кондратий целует его мокро, скомкано. Пальцами внутри двигает чуть резче, ножницами их разводит, и Сережа тихо стонет в чужой приоткрытый рот. – Давай уже, Кондраш. Хрипло, настойчиво. Взгляд темный ловит, улыбается едва заметно. И мягко сцеловывает ответную улыбку с его губ. Встречать каждое движение внутрь чуть подаваясь бедрами навстречу невыносимо. У Сережи голова кружится, от удовольствия поджимаются пальцы на ногах. Жмурится тяжело. В ушах шумит кровь, заглушая собственные негромкие стоны. Чужое сорванное дыхание едва слышно – сейчас не существует ничего, кроме влажной неотвратимости скольжения члена внутри. Кроме пальцев Кондратия сжимающих почти до боли бедра. Наверное, останутся синяки, и от этой мысли он сжимается непроизвольно. Удовольствие прошивает ударом тока – резко, болезненно, искрясь под чувствительной кожей. Сережа, не сдерживаясь, скулит, ладонью скользит вниз, туда, где между их телами зажат его собственный член. И вздрагивает, ощущая, как собственную ладонь накрывает рука Кондратия. Хватает всего пары движений, чтобы задрожать, сжимаясь, тяжело кончая. Удовольствие накрывает его волнами, удушливое, оглушительное. Кондратий продолжает двигаться, догоняя собственный оргазм, почти неприятно скользя внутри. А потом замирает, голову запрокидывает. Чуть рот прикрывает, и Сереже так хочется его сейчас поцеловать. Но сил нет не то, чтобы податься вперед – просто двинуться. Он прикрывает глаза и ощущает, как его окутывает нежное ощущение единения. Сознание обволакивает туман послеогразменной истомы. Все, что ему сейчас хочется – крепко прижать к себе Кондрашу и никуда не отпускать примерно никогда. – Я сейчас, – Кондратий целомудренно целует его влажный висок и отстраняется. Сил хватает ровно для того, чтобы повернуться на бок. Простыни под ним неприятно влажные, уже остывающие. Если бы он только мог себя поднять… Влажное теплое полотенце мягко стирает следы его удовольствия с живота. Потом с руки, очищая. И в этом едва ли не больше интимности, чем в том, что только что произошло. – Боюсь, что простыни меня не хватит перестелить, – вздыхает совсем рядом Кондратий, а Сергей только благодарно целует его в уголок губ. – Переживем. Иди сюда. Тот устраивается рядом, руку через грудь перебрасывает и голову на плече пристраивает. И в мире перестает существовать абсолютно все кроме его тихого, ровного дыхания.