red

Если вы одновременно спросите Мидорию Изуки, кто его любимый профессиональный герой (помимо Всемогущего) и Киришиму Эйджиро, почему красный — его любимый цвет, Мидория закончит говорить первым. Для Киришимы, красный означал то, что он может быть мужественным если захочет. Красный означал быть смелым настолько, чтобы оставить прошлое позади. Защитить людей, о которых он заботится. Быть сильным. Красными были глаза Бакуго. Но иногда, как сегодня утром, красный вызывал у него тошноту и стыд, даже если учесть, что он единственный кто его видит. Обычно Киришима жалеет, что не может покрасить в красный все что ему дорого. И единственная причина, которая его останавливает, происходит раз в месяц, длится неделю, и он начинает желать никогда в жизни не видеть этого цвета. Он медленно поднимается с кровати, понимая, что уже суббота, и все становится еще хуже, он срывает простыни с кровати с явным отвращением в каждом движении. Дорога от кровати до ванной короткая, но с каждым шагом его ноги трутся друг о друга, и он почти болезненно ощущает запах крови в воздухе. Он ненавидит себя за отсутствие кожи между ног, за избыток ее в груди, за жару и тишину, прерываемую только слишком громким шумом цикад на балконе, потому что кто еще мог бы проснуться в субботу утром. Он машинально бросает свои грязные простыни и одежду в раковину и наполняет ее холодной водой, не теплой, потому что это затруднит очистку пятна, а он уже достаточно испортил одежду. Он ждет, пока она наполнится, чтобы выключить воду и полностью раздеться, включив горячую воду для душа, не настолько горячую, чтобы обжечь, но достаточно горячую, чтобы было трудно дышать паром. И он просто сидит тут, прижимая колени к груди, избегая смотреть на воду, окрашивающуюся в красный, осматривает стены и не двигается ни на сантиметр, едва дыша. Он позволяет воде омывать себя и звук ее падения вокруг и над ним окутывает его. Он не знает, как долго он сидит там, но, когда он в конце концов встает, вода уже чище и прохладней, так что он отключает ее, быстро вытирается и одевается. Теперь он чувствует оцепенение, и даже не может скривится, когда слышит знакомый, слишком громкий звук разрываемой упаковки, предназначенной, чтобы не испачкать еще один комплект нижнего белья. Но после этого становится слишком тихо, и он больше не может игнорировать кровь в воде и на простыне и на руках, так как он пытался отстирать ее. Его движения с каждой секундой становятся резче и беспорядочней, и его мокрые красные волосы двигаются вместе со всем телом и бьют его по лицу, и его глаза становятся такими же влажными, и они начинают болеть так же, как и лицо и голова и живот и руки, когда он рвет простынь и причиняет себе боль, потому что он не может контролировать, когда его причуда активируется, даже если может, даже если хочет. Но потом он слышит стук в дверь. И он останавливается. Он не двигается, надеясь, что если он не издаст ни звука, то кто-то с другой стороны просто оставит его одного. Но он этого не делает. — Эй, дерьмоволосый, я знаю, что ты не спишь там, — Киришиме не нужно было думать дважды, чтобы понять чей это голос, и он начал плакать еще сильнее, потому что из всех чертовых людей, его парень единственный, которому он не может соврать. И он знает, что Бакуго поймет, черт, они проходят через такое же дерьмо каждый месяц, но часть его молится снова и снова «пожалуйста не дай ему видеть меня в таком состоянии». — Хорошо, если ты не собираешься открыть, тогда я войду сам, — он ждет несколько секунд, потому что даже если он беспокоится, он хочет уважать личное пространство своего парня, и после открывает дверь в комнату Киришимы. Он не видит его поначалу, но слышит, и это заставляет его нервничать еще сильнее: маленькие взрывы уже трещат в его ладонях. Но когда его взгляд находит кровать, он успокаивается, быстро понимает, что произошло и проходит в ванную. Киришима все еще мерзнет у раковины, держа замерзшие руки в холодной воде, его глаза не двигаясь смотрят на них, и единственным признаком жизни являются короткие вздохи и бегущие слезы. — Детка, — разрезал тишину Бакуго. — Это так больно, Кацуки. — Я знаю. На этих словах Киришима наконец поднял на него покрасневшие глаза. Они просто смотрели друг на друга, пока Киришима не начал переводить взгляд то на свои руки, то на Бакуго, то снова на свои руки, пока ему с облегченным вздохом ему удается выключить свою причуду. Он вытирает их тем же полотенцем, которое он использовал после душа и даже не утруждается выключить свет, когда он проходит мимо Бакуго и падает на свою неубранную постель. Бакуго, понятное дело, немного сердится, но на самом деле все понимает, выключает свет за него, не желая заглядывать в раковину, подхватывает Киришиму на руки и уходит. Красноволосый слишком устал, чтобы спросить, что он делает, так что он слепо верит ему, как и всегда. Кацуки доносит его до комнаты и кладет на кровать. — Хей. Ты должен сконцентрировать свою причуду на животе. Я знаю, что ты можешь. — Он сказал это в таком тоне, который был бы обычным для любого человека, но Киришима знает, что это одна из самых мягких интонаций, которую когда-либо использовал Бакуго. Он немного поборолся с собой и слегка улыбнулся, когда у него получилось, но его улыбка быстро ушла с его лица, когда он почувствовал липкие руки, которые поднимали его футболку и опускали штаны до бедра. — Что… Ты делаешь, — его голос прозвучал слабо, и он задрожал, когда почувствовал, как холодный ветерок в комнате коснулся его тела. — Ш-ш, это должно помочь тебе чувствовать себя лучше. Доверься мне. — И Киришима сделал так. Бакуго начал создавать маленькие взрывы, очень громкий, но приятный звук для того чтобы Киришима фокусировался на нем, и он становился все тише, пока не стал похож на треск дерева в огне. С довольным видом Кацуки положил руки на нижнюю часть живота Киришимы. — Оу, — это все, что он смог сказать, расслабляясь под теплым прикосновением Бакуго, — спасибо. — Все в порядке, тупица, — ухмыльнулся он ему, — почему бы тебе не поблагодарить меня поцелуем вместо, а? — Услышав это, Киришима снова улыбнулся. Он кивнул дважды, давая Бакуго понять, что все хорошо, и тот, с его разрешения, наклонил голову, прижимаясь губами к губам Киришимы нежнее, мягче, чем когда-либо, всего на несколько секунд. Какое-то время он продолжал чмокать его в губы все легче и чаще, пока не начал двигаться по лицу, целуя его щеки, а затем нос, веки, лоб и снова губы. — Чувствуешь себя немного лучше? — спросил он, и его голос прозвучал тихо и спокойно. — Да, — он остановился, — Эй, Кацуки? — Тот кивнул, давая понять, что он слушает, — Я люблю тебя. Бакуго, прежде чем ответить, еще раз поцеловал его в щеку, и его голос был заботливым и невероятно мягким. — Я тоже люблю тебя, тупица. После того, как он убедился, что Киришима в безопасности спит в своей кровати, он встает, не издавая ни звука, заканчивает отстирывать его вещи и простыни (и выбрасывает испорченные). Он заправляет ему постель, оставляет шоколад в миске и возвращается к нему в комнату. Накрывает себя одеялом, одну руку запуская под подушку, а второй обнимая своего парня и засыпает вместе с ним.