Держать это в себе

В кресле напротив клиентки — женщины за сорок — психолог, мужчина лет двадцати семи. Худой, высокорослый, с маленькой, заметной только с определенного угла горбинкой на носу и усталыми темно-карими, при плохом освещении кажущимися черными глазами, в которых отражалась усталость и давно уже подавляемая грусть. Темные кудри, некогда густые и довольно длинные, коротко острижены. Он понял, в чем проблема и что следует делать, еще минут десять назад, но пациентку нужно было выслушать, или по крайней мере дать выговориться. Сразу видно — дама напористая, перебьешь — огребешь сумкой по голове или ввяжешься в препирательство, которых в силу профессии и так в жизни было больше, чем нужно. А сейчас… просто не палиться, что мысли заняты вообще не тем. Однако, видимо, с этим было проблематично, ибо женщина возмутилась, прервав свой монолог про нерадивую дочь. — Да вы меня вообще не слушаете! Где только вас таким методам учат? Сразу вспоминается тот самый вечер, когда в единочасье он потерял все. Шефа, хорошего человека, и, наверное, что-то близкое к слову «друг». Они сильно сблизились со Стрелецким с тех пор, как Мотя оттащил его, отчаявшегося в жизни и ненавидящего весь гребаный мир, от края крыши. Увидел его всего на мгновение — и понял, что дело неладно. Артём тогда сказал, что из парня вышел бы неплохой психолог. И он поверил его словам, принялся за учебу, поступил на заочное, чтобы совмещать с работой. На бюджет поступил, кстати. И даже это «Матюша» после того случая начало звучать как-то иначе. Считал ли мужчина своего секретаря другом взаимно? Черт его знает. Одно было понятно точно — ему на него не плевать. Другой раз, когда с приемом клиентов было окончено, они даже сидели, грея руки чашками кофе, и разговаривали о какой-то ерунде. Так пролетел, наверное, год. Матвею стукнул двадцатник, и он начинал чувствовать внутри что-то трепещуще-непонятное по отношению к Стрелецкому. Но не мог же он его, в самом деле, полюбить. По крайней мере, он сам себе так твердил, боясь своих мыслей, боясь, что психолог все поймет, и тогда ничего уже не будет как раньше. Его непонятные чувства все испортят. В вечер, когда все оборвалось, на улицах был ужасный гололёд. К Артёму в офис зачем-то пришла Лера, и они ну очень долго о чем-то разговаривали. Причину ссоры Мотя не расслышал из-за закрытых дверей, да он уже и привык к периодически повторяющимся спектаклям подобного рода, не заканчивающимся ничем хоть сколько-нибудь значительным. Только вот едва Лера покинула бизнес-центр, из офиса не выскочил — вылетел пулей Артём. Юноша не пошел за ним, и проклинал себя за это всю сознательную жизнь. Стрелецкий снова решил пробежать по проезжей части перед машинами. Его сбили. Перед глазами Матвея сразу пролетает все, что он увидел, когда вышел на улицу. Режущие слух своим визгом мигалки «скорой», неразбериха на дороге, остановившееся движение, мельтешащие врачи… Пробираясь сквозь толпы зевак, он молил небеса: пусть это будет не то, что он подумал! Только еще и не это! Но его молитвы не были услышаны. Видимо, тот, кто сидит там, наверху, снова включил в наушниках тяжелый рок на полную громкость. Кровь на дороге, на тротуаре, на машине, на руках медиков. Стрелецкий весь в крови — в таком состоянии, что страшно смотреть. Куртка вся буквально пропитана кровью, а все лицо залито красной жидкостью — видимо, переломан нос. Артём плох, совсем плох. Пока над ним копошатся врачи, он несильно сжимает ладонь шокированного, бледного, как бумага, парня. — Все будет хорошо, Матюш. Видно, что даже эти слова даются мужчине с огромным трудом, и говорит он совсем тихо, почти неслышно, словно собирая в кучу последние силы. Его увозят. Матвей тоже едет в больницу. То метается по залу ожидания, словно загнанный зверек, не зная, куда себя деть, то сидит, обхватив голову руками, запустив пальцы в отросшие за год кудри. Он не знает, сколько времени провел в таком состоянии: не ел, не спал, не думал ни о чем. Только бы шеф был жив. На взводе, словно натянутая струна, которая оборвалась всего от трех слов, которые он услышал через сколько-то там часов. Полная остановка сердца. А дальше? Дальше все просто плывет перед глазами и смешивается в какую-то непонятную кашу. Слезы жгут глаза, а внутри — такая боль, что невольно юноше кажется: это его сбила машина, это у него внутри все переломано, просто живого места не осталось. Денис вошел в положение и разрешил юноше какое-то время пожить в офисе, пока у него не стабилизируется ситуация с деньгами: понимал, как сильно на самом деле Матвей сильно был привязан к Стрелецкому. Да и для него самого эта смерть стала слишком болезненным ударом, чтобы думать о том, что в офисе живет какой-то кудрявый парниша. Хоронили Артёма в закрытом гробу — внешний вид после роковой аварии у него был, мягко говоря, не очень. Похороны Мотя почти не помнил. К черту сбрил кудри сразу после них, точно надевая какой-то хренов собственный траур, и за эти семь лет так и не позволял им сильно отрасти, как прежде. Каждый месяц ходил в парикмахерскую исправно, как на работу. Пытался загрузить себя учебой, хватался за все дополнительные задания, которые только можно было, иногда сутками не спал, заливая в себя энергетики и кофе. А когда засыпал, видел во снах Стрелецкого, живого и невредимого, каждый раз надеялся, что в этот раз не проснется. Но зачем-то просыпался, вставал, учился, даже устроился работать к Денису, так и оставшись жить в до боли знакомом офисе, видимо, надеясь, что если постоянно давить на рану, то с временем перестанет болеть. Болеть почти перестало, только иногда перед глазами стеной вставало то самое надгробие, к которому он приходил как минимум раз в неделю. И до сих пор, спустя семь лет, почти всякий раз при этом глотал слезы. С деньгами стало немного проще, когда Мотя отучился и начал работать. Тот самый офис. То самое место. Даже мебель он не удосужился поменять. Только на табличке у входа теперь значилось его имя. Его, а не Артёма. А он бы все отдал, только бы повернуть время вспять и остановить шефа тогда, изменить те ужасные события, воспоминания о которых не притупились в меру давности ни на тысячную долю от изначальных. Матвей неспешно поднимает усталый взгляд, показывая, что ругаться ему сейчас совсем не хочется. — Где учили, там уже не научат.