Зимнее чудо

Солнце медленно, но верно клонится к горизонту, да как-то слишком быстро: только отвлечешься на прекрасный пейзаж в паре метров от себя, только захочешь понаблюдать за незатейливыми следами на снегу, которые наверняка оставили дети, бегающие в парке, ибо кто-кто, а они проводили здесь чуть ли не все свободное время, несмотря на мороз и вьюгу. Лучи небесного светила уже не греют — да и не грели вовсе, зима нынче довольно-таки суровая. Они лишь мягким светом падают на заснеженную дорогу, и создается невольное ощущение, будто это свет луны, а не нашего яркого солнца: настолько он был нежным, практически прозрачным. Но, боже, он рождал такую волшебную атмосферу, что даже самый заядлый скептик с каменной душой не мог не восхититься. Снежинки, медленно падая и кружась, будто бы устраивали свой собственный спектакль, где они были актерами, а все остальные — зрители. Подобно девушкам в пышных серебряных платьях, эти маленькие хлопья снега нежно переливались, только теперь уже не в лучах солнце — оно давно село. А в лучах нежного света от уличных фонарей, но даже так это можно было невольно сравнить со светом софитов. Но молчаливый спектакль прекращается ровно в тот момент, как кто-то из актеров касается земли: он пропадает, смешивается с остальными, такими же, как и он, но на сцене десятки тысяч действующий лиц, каждый исполняет свою роль, хоть и недолго. А кто-то заканчивает еще раньше: например, встречая вместо своих собратьев чью-то теплую ладонь. Но даже маленькой лужицей на нежной коже они не перестают сиять. Настоящие звезды. — Смотри, как красиво, Фёдор, — восхищенно говорит Иван. Он осторожно отпускает руку своего спутника и делает несколько шагов вперед. Подобно ребенку, любившему гулять в этом парке, он задирает свою голову и прикрывает глаза. Забавно морщит нос, когда парочка снежинок все-таки приземляются на его лицо, но выглядит таким счастливым, таким по-настоящему радостным, что Фёдор невольно улыбается, наблюдая за этой картиной. Конечно, друг его всегда был таким. Умудрялся восхищаться даже какими-то повседневным мелочам, говорить о них часами, с таким воодушевлением, будто бы он сделал какое-то открытие впервые за всю историю человечества. Иван находил красоту в любой мелочи и, ломая ребра, позволял этой красоте поселиться в своем сердце, несмотря на то, что чуть позже изнутри его разрывало от боли: такое было десятки раз. Но Гончаров не помнил об этом. Старался, по крайней мере. Отпускал, чтобы рана заживала, а Фёдор не понимал, как он может быть таким. Он мог лишь молча наблюдать за другом со стороны, всячески скрывать то, как уголки его губ слегка приподнялись, и нарочито сильно хмуриться, пока что-то в его душе непривычно ёкало, а на щеках появлялся болезненный румянец. — Пойдем домой, уже холодно, — между делом бросает Фёдор. Конечно, Гончаров ведь вышел без шапки, а Фёдор винил в этом себя: слишком неловко ему было напоминать об этом и проявлять заботу, хотя безумно хочется. А Иван тут же отвлекается от своего занятия: прекращает ловить снежинки кончиками пальцев, а вместе с ними и удивленные взгляды прохожих, ибо не каждый день можно встретить вполне взрослого мужчину, делающего нечто подобное. Но Гончарову до этого нет дела. Более того: плевать он хотел на все косые взгляды, когда его собственный взгляд направлен лишь на одного человека. Какое-то время он изумленно смотрит на друга и хлопает глазками так очаровательно, что Достоевскому приходится отвести в сторону взгляд и спрятать кончик носа в шарфе: благо, легкий мороз сыграл ему на руку. Теперь Иван точно не догадается, что щеки такие красные из-за его милого выражения лица, которое всегда было главной слабостью Фёдора. Но его счастье и спокойствие длилось не так долго, ибо Иван, кажется, вполне понял, что Фёдор имел в виду. В пару шагов он оказывается рядом, стоит так близко, что Достоевский практически ощущает его дыхание на своих щеках, из-за чего он вцепляется пальцами в шарф покрепче и натягивает его до самого носа. Совсем неожиданно для себя слышит тихий смех Гончарова, а затем ощущает, как его теплые (кажется, кое-кто совершенно не чувствовал холод, другого объяснения этому просто нет) мягко касаются его холодных ладоней. И Фёдору ничего не остается, как аккуратно отпустить шарф. Теперь его очередь удивленно смотреть на Гончарова и изумляться его теплой улыбке. — Ты так старательно прикрывал лицо шарфом, что теперь у тебя всю шею видно, — мягко говорит Иван. Такое ощущение, будто бы Фёдор не взрослый человек, а маленький ребенок. По крайней мере нарочито нежный тон парня говорит как раз об этом. Фёдор верить не хочет в то, что этот человек может вызывать в нем такую бую эмоций. Его сердце бьется слишком быстро, когда Достоевский испытал такое впервые, он подумал, что вот-вот умрет, и ему потребовалось пару месяцев, чтобы до него дошло: это не сердце больное, это больная душа. Он отрицал всякую возможность того, что он может влюбиться. Упасть в этот омут, как маленький мальчик, но сейчас, когда Иван заботливо поправляет его шарф и продолжает говорить о том, что нужно было пойти домой немного раньше, ведь все лицо Фёдора красное. Достоевский в ответ на это ничего не говорит, даже кивнуть не может, лишь тихо благодарит друга. Снежинки продолжают играть роль, ведомую только им самими. Прекрасные творение природы, они кружатся в легком танце, где вместо пары — одиночество, а вместо ветра — музыка. Но даже они не так прекрасны, как два влюбленных сердца, идущих вместе по одному пути. Пути, вымощенному счастьем. И легким вечерним морозом.