Чёрно-белый

      Герда помнит, что на каждую сказку свой заколдованный принц, — впитала это с сотнями легенд, нити которых переплетаются друг с другом, скользят под самими ногами, — руку протяни и дотронешься к тому, что горит блуждающими болотными огоньками совсем рядом, и шепчет на ухо сладкими историями, с дуновением ветерка долетающих даже к самим дверям недружелюбно скрипящего приюта, — только вот истину эту вытряхнуть пришлось песком набившимся в ботинок, — в этой, да и не сказке вовсе, принцев нет, — только черно-белыми красками отливает все под веками, вспыхивая сотней серых оттенков в бесцветных глазах.       Герда понять не может что за глупости эти, — вот как можно, чтоб небо голубым было, таким, не серым, не чуть более светлым на фоне, скажем, травы, — тоже несуразно зеленой в этих историях, чушь какая, — а вот ярким, цветным, — в зрачках клочьями оседает и слепит, насыщает воспоминания прожилками бирюзового и синего, — и оттенки такие — лавандовый, изумрудный, васильковый, бронзовый, — разве лаванда и васильки не серовато-белые, чуть более светлые на фоне той же бронзы? глупости, да и только.       И пальцы серые, кружку со сколотым, царапающим губу краешком, держащие, и чай серый, черный почти, и волосы у Кая ничуть ни капельки не цветные, и Герда по крохотным кусочкам легенды собирая, мечтает, что снег фиалково-сиреневый, — странный цвет такой-то, звучит смешно даже, — но захватывающее, до спертого дыхание маняще, — как это, чтоб к предназначенному тебе прикоснуться и краски вспыхнули вдруг, окрашивая радужку в мириады оттенков?       Герде интересно.       ...до тех пока широкая ладонь слуги Королевы не смыкается на ее запястье.       Тогда мир горит — голубым и слепяще-белым льдом, и недобрые глаза напротив отливают янтарно-шоколадным, — у Герды болит под веками от обилия неизвестный оттенков, названия которым она инстинктивно подбирает из впитанных легенд, — и дергается в сторону, осознавая все еще раньше того, как в голове ее вспыхнет вопрос.       Мир познается заново, до зудящей острым сверлом в висках боли и дрожащих от плохо скрываемого возбуждения ладоней, — только вот цвет глаз своих в зеркальном отражении она разглядеть никак не может, те серы, как и раньше, доступны в своей яркости только её предназначению, — а сад с живыми побегами надолго отпечатывается в, до обморока восхищенном, сознании Герды, и она украдкой бросает взгляд на сошедшего со страниц легенд путника, идущего с ней бок о бок, — шкурка на солнце медом отливает и маленькая мечтательница жмурится, — тот спокоен, нахмурен, а Герда вздрагивает от осознания, неласковым обухом опустившегося, — он-то ничего не чувствует, не видит, глаза его все так же серой пеленой застланы, не пропускают плотным покрывалом терпкий цвет молодой зелени и ее собственных отливающих золотым ореолом волос.       Теперь Герда совсем осторожна в искрящем восхищением взгляде своем, а спросить боится, почти смирившись уже, и довольствуясь краткостью горящих объятий, во снах столь манящих, и клянется себе молчать до конца своих дней, так и не узнав что...       ...глаза её чистой синевой горят.       А Орм, качая головой, впитывает молча, предназначенную ему точно по ошибке, яркость несносной девчонки.       И молчать клянется.