Хруст

Тик… Так. Тик… Так. Тик. Так… Мы все в огне. Жжет пальцы. Все равно. Головоломка не разгадана. Звук бьющегося стекла. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

***

— Мисс Робертсон, вы еще здесь? Мужчина в темно-коричневом твидовом пиджаке и тщательно выглаженной голубой рубашке внимательно смотрел на меня, чуть склонив голову, так, что его прямоугольные очки слегка съехали на горбинку носа. Выражение его лица было запредельно серьезным и вдумчивым, что вызывало у меня неприятные чувства. До этого мистер Скиннер всегда выдавливал учтивую, неправомерно-добрую улыбку, но сегодня его как будто лишили способности непробиваемо выслушивать проблемы других людей, не позволяя себе погрузиться в омут чужих страданий с головой. Мне казалось, будто я пришла сдавать экзамен строгому преподавателю, хотя отчасти этим для меня и были те еженедельные встречи. Даже пуговица на пиджаке Скиннера была застегнута, лишая специалиста привычной мне небрежной расслабленности. «К сожалению, здесь», — пронеслось в моей голове. Виски пульсировали. Даже думать больно. — Простите, я, кажется, начала вспоминать. — Постарайтесь сосредоточиться, Кендалл. Не бойтесь рассказать мне о том, что помните. От беспорядочно пляшущих в голове картинок хотелось убежать как можно дальше, мой взгляд заскользил по кабинету, облик которого уже давно врезался в память. Пустые бежевые стены, украшенные одним только изображением ракушки на морском берегу, два мягких кресла, большой диван вдоль стены, который, по моему мнению, не совсем вписывался в общий интерьер. Из деталей: упаковка салфеток на столике рядом со мной, еще пара таких же на полке у входа, да однотонный плед на диване. Чуть поодаль стоял большой стол из темного дерева, на нем тонкая пачка бумаги и стаканчик ручек. Рядом шкаф с парой десятков книг. Кулер на входе. — Я понимаю, что это трудно. Мы можем помолчать, если Вам так комфортно. Но не забывайте, что, закрываясь в себе, Вы делаете шаг назад. Ваши страдания — это нормально. Не стесняйтесь их. Идеальное место, стандартизированная комната для потока мыслей и воспоминаний. Даже колыбель Ньютона, украшавшая стол, казалась дефолтным дополнением такого кабинета. Она не привлекала внимания своим движением, здесь все было устроено так, чтобы внимание проникало лишь внутрь тебя самого и еще глубже. Я отчаянно искала за что зацепиться, удержаться, только бы не провалиться в пропасть собственных мысленных образов. Корешки книг отсюда не видны, мешает плохое зрение. Из окна видно лишь сероватое небо — кресла слишком низкие. Ну же… Нужен всего один спасительный выступ, хватило бы сил схватиться за него ослабшей рукой… Шаг назад, чтобы не упасть. Вы чертовски правы, Скиннер. — Кендалл, Вы хорошо себя чувствуете? Мы можем продолжить в другой раз. — Спасибо. Я чувствовала, что от меня все еще разит табаком. Я концентрировалась на этом запахе, мысленно возвращая себя на крыльцо Центра, где полчаса назад старалась отсрочить пагубной привычкой свидание с собственной болью хоть на пару минут. Мои страхи никогда не утихали, но здесь, в этой комнате, они собирались в одну стройную линию, в гамму нот, в поток водопада, обрушивающийся на меня лишь только переступлю порог. Мистер Скиннер заботливо и аккуратно протягивал мне зонтик, но я понимала, что от сломанного под сильным напором воды зонта будет только обиднее промокнуть. — Мистер Скиннер? — Да? — он слегка привстал или мне показалось, но точно оживился, приподняв тонкие дуги светлых бровей. — Могу я называть Вас Артур? — Конечно, Кендалл. Как Вам удобнее. Еще около двадцати минут мы просидели в тишине. Он сказал, что я еще не готова и что он понимает. В это же время через неделю. Я вышла и закурила.

***

— Может, Вам будет удобнее прилечь? — Как в фильмах? — Да, точно. Взгляд устремился в потолок. Я больше не видела ни Артура, ни картины, ни маятника с шариками. Только белый лист, захвативший сознание, заставляя разум автоматически заполнять пустоту пространства по своему усмотрению. Лицо, снег, руки, снег, дом, балкон… Тело, снег. Я начала ускоренно моргать, пытаясь прогнать эти кадры, засветить пленку. Дыхание нарушилось, грудь сдавило. Снег, руки… Гудки. Хруст, я слышу его… Снова. Скажите же что-нибудь. — Кендалл, у меня есть к Вам предложение. Попробуйте вспомнить лицо Ричарда. Если Вам станет плохо, сразу же скажете мне. Мне плохо. — Хорошо, я готова попробовать. — Не спешите, думайте вслух. Я присела на диване, не желая больше гипнотизировать потолок. Мужчина оказался слева от меня. Я прикрыла глаза, стараясь сконцентрироваться на единственном светлом пятне тех навязчиво наплывающих, словно утреннее похмелье, воспоминаний. Я будто отбивалась от надоедливых насекомых, пробиваясь к далекому солнцу. А насекомые те были ядовитыми змеями, прокусывающими мои тонкие плечи до самых костей, впрыскивающими токсин в каждую клеточку моего изможденного тела. Хруст. Морщусь от боли. Я помню каждую крапинку на его лице, каждый выцветший шрам, наверное, даже линии на ладони. Я ни на секунду не забывала его улыбки: сначала он улыбался самыми краешками рта, будто пробуя эмоцию на вкус, примеряя. Затем губы растягивались, превращаясь в тоненькую ниточку шелка, и, наконец, оголялись ровные фарфоровые зубы, которым я всегда завидовала. Он весь излучал какой-то райский свет: лучи струились из ясных серебристых глаз, бледных полураскрытых губ, из самой глубины разрушенной, но будто спасенной души. — У него были большие глаза. Губы тонкие, не… — я скрипнула зубами, не в силах произнести что-то плохое в адрес Ричарда. — Волосы светлые, всегда небрежно уложенные. Ему шло. — Хорошо, продолжайте. Каким вы его запомнили? — Он всегда смотрел по-доброму. Как на котенка, только на меня. Он всегда так внимательно изучал все вокруг, в каждой детали искал что-то… Ну, знаете, особенное. Будто только он видел. Нестерпимый хруст, от которого разболелась голова. Голос начал срываться, но слез не было. Светлый образ Ричарда на мгновение рассказа занял все окружающее меня пространство, но теперь стены снова начали сдвигаться, только бы распластать меня прямо здесь, только бы раздавить мои конечности и вытянуть наружу все содержимое черепной коробки. Я прижала уши руками, стараясь заглушить отвратительный скрежет в голове. Но он шел прямо изнутри. Артур подождал, но, не получив продолжения и через десяток минут, спросил, не хочу ли я поговорить об этом в следующий раз. Я промолчала.

***

— Когда Вы последний раз видели Ричарда Сименса? — В прошлое воскресенье. Я отправилась за молоком в Ривер Хай. — Он вел себя угрожающе? Пытался заговорить с вами? — Нет, он… Просто выбирал продукты. Бесцельно бродя мимо прилавков со своей покупкой в руках, я увидела в отдалении знакомую фигуру. Знакомую до благоговейного ужаса, до яростно-учащенного биения сердца, до дрожи во всем теле и неистового головокружения. Я ни с кем бы его не спутала, даже если бы мы стояли на разных берегах Темзы. Пшеничные волосы, игриво касающиеся крепкой шеи, слегка ссутуленная спина, непропорционально длинные конечности. Те же темные джинсы и мое любимое огромного размера худи, легкая куртка. — Заметили ли вы что-то странное в его поведении? — Он… Покупал мед. У него… Аллергия на мед. Я бежала так быстро, как только могла, не замечая на пути покупателей переполненного Ривер Хай. Невозможно допустить это. Невозможно потерять его. Нельзя. Я хотела вцепиться в него саблезубым тигром, только бы никогда больше не отпускать. Только бы не испытывать больше на себе всю тяжесть этого мира, только бы не терять опору. Как жаль, что я уже знала концовку истории. Вот же он. Рядом. На расстоянии вытянутой руки. Рич… — За эту неделю вам не приходилось больше встречаться с ним? — Нет, доктор. Он снова оставил меня. Он не может меня простить. Он показывается и уходит, потому что я виновата. Если бы я только сделала что-то. Если бы я только знала. Не было бы снега, спадающего на него с небесной высоты и не способного растаять на ледяной коже. Не было бы крови, создавшей жуткое обрамление его безжизненному телу. Не было бы хруста, ежечасно разрывающего мою голову. Это невозможно. Я не могла не знать. Почему именно тогда? Почему, Рич? — Вы принимали таблетки в воскресенье? — Конечно, доктор. — Кендалл, прошу вас, не лукавьте. От вашего ответа зависит то, как быстро вы вылечитесь. А значит и то, как быстро вы сможете жить нормальной жизнью. Я так виновата перед тобой, вернись, прошу тебя. Я знаю, что ты здесь. Ты пытаешься проучить меня? Я все поняла. Эти месяцы, проведенные в далекой близи с тобой, похожи на прекрасных, почти фантастических дельфинов: быстро плывут, показывая лишь плавники, в легкомысленной игре могут утащить на дно. Я слышу, как ломаются наши кости — сиамские близнецы. Я больна? Я промолчала.

***

Мистер Ким увеличил дозу лекарств в два раза. Но после горсточки прописанных таблеток я больше не видела Ричарда. Сначала он появлялся реже, чем обычно, затем его образ становился все менее различимым и четким, я могла подолгу смотреть в одну точку, пытаясь разглядеть его лицо и всеми силами задержать в этом измерении. Я не могла не видеть его. Не могла потерять его снова. Я неспроста вижу его. Такого не бывает, значит он жив. Когда он рядом, я не слышу хруста. Значит он жив. Или же это я сама не заметила, как погибла? Но когда? В Ривер Хай? На первом приеме у Артура? В больнице, рядом с мистером Кимом? Нет же, в тот самый день, когда он смог соединить наши судьбы навсегда. В течение последних двух недель он снова приходил ко мне, но так и не дал прикоснуться хотя бы самым кончиком мизинца. Прикоснуться к самому дорогому в этой жизни, в которой больше ничего и не было, кроме Артура, мистера Кима и переполняющего голову хруста. — Мы дружили много лет. С самого детства. Любили говорить остальным, что знаем друг друга ровно столько лет, сколько нам есть. Наши родители познакомились, гуляя в парке с нами, еще малютками, в колясках. Мама рассказывала, что уже тогда они с тетей Розой наполовину шутили, наполовину фантазировали о нашем будущем, мол, обязательно будем неразлучны, а, может, и соединим наши судьбы брачными узами. Они будто были самыми близкими подругами, насколько это только возможно, но мы с Ричем стали друг другу еще ближе. Мы были как две детали одного слаженного механизма. Никто не мог выполнять работу без другого. Когда его не было рядом, я была как Гранд Юнион без воды. — Знаете, мы ведь даже родились с разницей в два дня. Я двадцатого февраля, а он двадцать второго. Забавно, теперь этот праздник превратился в поминки. Он всегда говорил, что хочет объединить наши даты. Мы вместе праздновали день рождения, каждый год, начиная, примерно, лет с шести. В школе, когда нам удавалось, вопреки строгим учительским законам, сесть вместе, он часто рисовал на каком-нибудь клочке бумаги наши даты в столбик, иногда через черточку. Частенько на обратной стороне листочка он писал мне какое-нибудь пожелание. Эти листочки затем отдавались мне, и вскоре у меня их скопилось достаточно много, чтобы оклеить целую стену в комнате. Я складывала их в небольшой альбом, по две на каждую страничку, как гербарий. Не знаю, зачем мы это делали, наверное, детские глупости. Но при виде именно этой вещи я еле могу стерпеть нарастающую громкость пренеприятного шума. Будто стены вокруг меня рушатся, создавая этот хруст. Паника. Теперь наши даты навсегда запечатлены рядом через то самое тире, как он мечтал. — Простите, Кендалл, я правильно понимаю, что вы любили его? Я имею ввиду… Не только как друга? Я не любила его. Я превозносила его выше всего, боготворила. В главной битве нашей жизни, в стремлении избежать несвоевременной остановки собственных пылающих сердец, я готова была поднять его лик как хоругвь, пронести сквозь армию слуг самого дьявола, заполонивших чернейшей толпой наши души, нашу общую душу, и вознести на пьедестал победы. И туда бы я приносила розы: алые, жемчужные, персиковые, и сама бы пустилась в полет по ветру, как полотно развивающегося флага. Однако тело его и тонкую материю естества, все внешнее и внутреннее пронзили ржавые копья арматуры, и так он принял свою судьбу. — Тик-так, Артур. Наше время вышло.

***

Мне позвонила его младшая сестра, Дороти. Видимо, только она нашла в себе смелость, сердце и разум для принятия тяжелой ноши: произнести вслух те страшные слова, которые пройдутся острым лезвием по ткани не только её души, но и моей. Она, всхлипывая, проговорила, что он не сможет прийти на праздник. Одну фразу она растянула почти на минуту. Я бросила трубку. Невозможно. Казалось, все континенты сдвинулись, вода испарилась, а из атмосферы исчез кислород. И за те мгновения, доли секунды, за которые исчезает человечество и разрушается все живое и неживое, я переживаю настоящий ад внутри собственной галактики, понимая, что куда бы не исчезла вселенная, я все равно останусь здесь со своей болью, одна, и главное без него — лучшей своей половины и лучшего создания этой мертвой планеты. Самоубийство. Ночью, когда все уже спали, он традиционно поздравил меня, но в этот раз по телефону, как обычно пожелал много всего и обещал подойти к двум, сказав «до завтра». После этого он достал все из карманов, разложил на столе по своим местам. Собрал одежду, аккуратно повесил ее в шкаф. Застелил свою постель, убрал книги. Вышел на общественный балкон, перелез через ограждение. Его нашли под утро.

22.02.1995 - 20.02.2018

С тех пор я постоянно слышу хруст. Хруст ломающихся костей.

***

— Мисс Робертсон, пройдите с нами, пожалуйста. Я ничего не понимаю, он все заглушает. Уже долгое время я терплю этот отвратительный хруст или скрежет. Звук тысячи переломов двух сотен костей. Но сейчас я понимаю, это не его кости… Его ребра разбивались бы со звоном, а затем рассыпались в мелкую пыль, ведь он не меньше, чем хрусталь. — Кендалл, так будет лучше для Вас. Это вынужденная мера, понимаю, Вам тяжело, но, поймите, в этом нет ничего страшного… Мое тело сотрясается в судорогах, схожих с танцем одержимого. Перед глазами пелена, тело растворяется в потоках Стикса. Я чувствую ладонями ледяную воду, я вижу их руки, головы, ноги… — Прошу Вас, иначе нам придется принять меры. Я целую воздух, искренне надеясь, что крылья бабочки коснутся тебя не позже, чем в вечности. Ты почувствуешь всеми оставшимися от тебя частицами мою любовь и будешь верить в нее день за днем, год за годом. Мы обязательно победим, слышишь?.. Я отыщу закрытые двери, я утоплю тех, кто рожден плавать, а затем я сама стану морем, обращусь штормом и разойдусь цунами, сокрушая все на своем пути. И тогда мы встретимся… Мы победим. Все на полу: эти научные книги, некрасивая картина, дурацкий маятник. Все сгорит, все обратится в пепел. Осколки пронзят все живое, кости разобьются с глухим хрустом мела, все истлеет, пол — это лава. Пол — это море огня, мы все в аду, вот мой персональный ад. Мне не жалко, пробуйте, я поделюсь. Все на полу… Я тяжело дышу, хочется сорвать с себя кожу и дышать костями, мышцами, сухожилиями. Хочу вдохнуть полной грудью, я больше не мрамор. Они кричат, они прорываются ко мне, их двое или больше. Мне тяжело видеть, но я хорошо различаю фигуру сзади. Он ждет меня, и я улыбаюсь. Они не получат меня, ведь я принадлежу не им. Я — это он. Он — это я. Мы срываемся с наших постаментов, у нас вырастают руки и головы, мы обретаем способность ползать, затем ходить, потом — летать! Звон стекла. Это я или окно? Я рождена плавать. Я тону. Пол — это лава. Тик… Так. Тик… Так. Тик. Так… Так… Так.