Вся правда в том, что Эл - лжец.

Вся правда в том, что Эл — лжец. Он говорит, защелкивая наручники: — Вероятность того, что Ягами является Кирой — 5 процентов. И, тем не менее, это делает его главным подозреваемым. Лайт хмурится, глядя в его пугающие, неестественно-чёрные радужки. Ложь. Парень не знает, почему так уверен в этом. В голове все ещё стойкий туман от потерянных воспоминаний, и он не до конца понимает происходящее, но его переполняет стойкая уверенность, что сам Эл считает вероятность намного выше. И это подтверждается постоянными нападками и варьирующимися процентами — Лайт готов поклясться, — взятыми из головы. Детектив выводит из себя, раздражает, злит. Ягами почти уверен что ненавидит Эл, когда тот наклоняется ближе, опаляя горячим шёпотом щеку: — Ты — Кира. Мы оба в курсе. Лайт крепко сжимает кулаки. Дело в том, что он не знает, насколько правдивы слова детектива. И от этого становится по-настоящему страшно. Парень продолжает препираться, и выкрикивать все громче на каждый выпад: «Послушай, что ты несёшь!», «Я. Не. Кира.», «Где доказательства?!» Но внутри тлеют сомнения. Он не помнит как раз тот период, когда орудовал знаменитый убийца. Можно списать все на стресс: просидеть в камере столько времени, связанным по рукам и ногам, — это звучит логично. Но Лайт не идиот, и знает, — здесь что-то другое. И это больно грызёт изнутри, ведь, это самое «что-то» слишком подходит под личину Киры. Ему кажется, он изменился. Окружающие так говорят. А парень не помнит, правда ли это. Просто вся ситуация очень странная, и на него не похожа. Он смотрит на детектива, и видит многослойные игры, тактики, продуманные наперёд ходы. Потому что они похожи, — так тоже говорят окружающие. Им можно верить? На запястье навязчиво блестит наручник, и цепь звенит, словно издеваясь. У Лайта нет выбора, поэтому он занимает себя работой, не позволяя пугающим мыслям и догадкам заползти в голову. Во время одного короткого перерыва от этой самой работы, он следит за тем, как Эл поглощает очередной кусок чизкейка, и неодобрительно покачивает головой. — Может ты съешь что-то кроме сладкого, это не очень полезная диета. Детектив замирает, поднося к губам кружку кофе с пятью ложками сахара. Пустые глаза привычно впиваются в загоревшее лицо. Лайт делает глоток чая. Этот раздирающий плоть взгляд, словно поселился на его затылке, спине, руках. Ягами каждый раз чувствовал, когда Эл переводил на него глаза, и старался не передергивать плечами особенно явно, ведь происходило это уж слишком часто. Не хочется признавать, что детектив немного пугает. Сутулый, болезненно бледный, с ужасными синяками под глазами, скрючившийся в этой своей позе. «- Сядь нормально. — Если я сяду «нормально», Лайт-кун, мои умственные способности упадут на 40 процентов.» Ложь. Очевидная и слишком явная. Лайт даже поражается, что никто не заметил этого раньше, и только осуждающе покачивает головой, ничего не отвечая. Ребёнок. Капризный, маленький мальчик, которому не нравится проигрывать. Придумал глупую отмазку, чтобы ему разрешили делать что хочется. Игнорировать собственное здоровье, в угоду желаниям — это ли не детская прихоть? «Неужели всем настолько плевать, что никто не пытается помочь ему?» Эгоизм такой же ребяческий. И он говорит: «Я и есть справедливость.», а Лайт прячет ухмылку. Причём здесь справедливость, когда ему просто скучно? Ягами почти уверен, что Эл можно было бы переманить на «сторону зла». Все это чисто теоретически, и совершенно несерьезно. Но у него и правда нашлись аргументы… « — Я приготовил онигири, Эл. Для тебя тоже. — Я просил называть меня Рюзаки.» Да, просил. Но Лайту «Эл» привычней и легче. В чем смысл заменять одно выдуманное имя на другое? Спрашивать настоящее же — форменный кретинизм. Парень почти видит победную улыбку детектива и громогласное: «Ага!» Ягами помнит их взаимодействие «до» слишком смутно, но достаточно пристально следит за ним последнюю неделю, чтобы сделать собственные выводы, и знать, что за упрямое «Эл», ему припишут ещё два процента, не меньше. Иногда туманные обрывки воспоминаний приходят к нему во снах. Это, наверное, странно, что там фигурирует в основном Эл, но Лайт старается об этом не думать, как и обо всем остальном. Лицо детектива всплывает словно из-под воды, а его слова кажутся приглушенными и далёкими. Они спорят, смотрят друг на друга через пелену ненависти и подозрений, и Ягами с трудом узнает в холодном насмехающемся тоне свой собственный голос. Разве можно так сильно измениться за такой короткий срок? А может, он не менялся? Детектив, наконец, отмирает, подозрительно сощуривая глаза и открывая рот, чтобы прервать поток мыслей. — Это Спрашиваешь ты или Кира? Злость скручивается узлом где-то в животе. Они связаны цепью, и ему не с кем больше говорить, поэтому Лайт пытается ещё и ещё. Он спрашивает: «Сколько тебе лет?», «Как много языков ты знаешь?» или «Откуда ты?», и получает в ответ презрительно сощуренные холодные глаза и приподнятую бровь. А потом на него обрушиваются однообразные: «Кира?», «Пытаешься выведать мое имя?», и «У тебя почти получилось.» С каждым таким ответом злость улетучивается. И в следующий раз, его голос звучит куда тише и неуверенней, а вопросы банальней некуда: «Как дела?», «Думаешь, будет дождь?». Но Эл снова поднимает на него цепкий взгляд, и Лайт может видеть в бездонных глазах пролетающие теории и ходы. Ягами понимает: ему лучше заткнуться. Поэтому он молчит. Но в тишине можно услышать собственный голос в голове, и именно это приводит к тому, что он лежит в кровати без сна, смотря на белоснежный потолок. Мысли нагоняют его именно здесь, ведь Эл, вместо того чтобы помочь, лишь подтолкнул ближе к ним, и оставил одного. На самом деле, он сидит рядом, печатая что-то на ноутбуке, но это все метафорично. Лайта словно парализовало, и, кажется, даже моргнуть получается с трудом. Мысли раскалывают череп, выползая наружу. И Ягами, к собственному ужасу, понимает: если Эл окажется прав, и он и правда Кира, то единственное, что ему остаётся — пустить пулю в лоб. На самом деле, можно спрыгнуть с крыши, повеситься или порезать вены. Нужен результат. Нужна смерть. Он не привык проигрывать, и это разъедает изнутри, поднимая гневный бунт. Ему слишком нравится быть победителем, но Лайт лишь делает глубокий вдох, позволяя смеси глухой ярости, обиды и ненависти ползти по венам, впитываясь в мягкие ткани. «Я проиграл.» — даже в собственной голове голос звучит сорвано и хрипло. Повержено. Это больно, неприятно, отвратительно. Он чувствует привкус горечи на корне языка, и подползающую к горлу рвоту, но упрямо повторяет ещё раз: «Я проиграл.» На этот раз выходит чуть легче, и, кажется, можно даже вздохнуть, пропуская кислород к изголодавшемуся мозгу. Если выяснится, что он был Кирой, остаётся только представить, что случится с его семьей. Отец, мама, сестра. Они будут разбиты, а общественность никогда не даст забыть, кем они были для жестокого убийцы. Другое дело, если он покончит с собой. Расплата, возмездие, справедливость. Конечно, им будет больно. Но только первое время. От понимания, что твой сын или брат — Кира, уж точно боли будет не меньше. Зато так все уляжется быстрей и легче. Это, по крайней мере, облегчит им жизнь, а выбирая быть Кирой, он был в достаточной мере эгоистом. Нужно платить по счетам. Это немного похоже на карму за прошлую жизнь, ведь Лайт не помнит себя таким, и на секунду в груди вспыхивает злость вперемешку с обидой: «Почему я должен страдать за то, что никогда бы не сделал?! Почему я должен страдать за несовершенные грехи?..» Но Ягами коротко трясёт головой, прогоняя ярость, и получается у него удивительно быстро. «Я проиграл.» — напоминает он сам себе. Сейчас важно понять одно: Эл — лучший детектив в мире, и он подозревает его. У него есть перевес в не пропавших воспоминаниях и уверенности. Эл — такой же гений, как и Лайт, и это значит только то, что, каким бы ненормальным и странным он ни был, скорее всего он прав. А значит Ягами, — ходячий труп. Парень тяжело сглатывает, переводя глаза на скрючившегося перед экраном детектива. — Насколько ты уверен, что я — Кира? — тихо спрашивает он, будто со стороны слыша собственный охрипший голос. Эл поднимает на него скептический взгляд всего на мгновение, сразу же возвращая его к ноутбуку. — Я, — подчеркивает он. — уверен на девяносто процентов. Лайт скупо кивает, и отворачивается к стене, негромко звеня цепью. Во тьме комнаты, освещенной только слабым свечением экрана, Ягами принял собственную судьбу с достоинством. Ему не хотелось думать, что это его сломало. Что Эл его сломал. Он был выпотрошен и пуст, — всего-лишь. Возможно, так выглядит смирение? Или он просто устал? Лайт прикрывает глаза, проваливаясь в дрёму, и не слышит задумчивое: — Восемьдесят девять. Вся правда в том, что Эл, — лжец.