Да когда это закончится?

Антон с каким-то невероятным энтузиазмом вдавливает пальцы в кнопки на джойстике, борясь с назойливым желанием бросить его прямо в телевизор, — Шастун проёбывает уже который по счёту футбольный матч. Останавливает агрессию только то, что обе штуковины дорогие, не его, и он не нанимался потом просто в стенку смотреть, изучая узорчик на обоях. Но можно и на другое глянуть. Ну так, для разнообразия. Сенька носится по квартире. У Антона по хате даже кот так не носится, сметая всё на своем пути. Такой и коня на скаку перегонит, и горящую избу снесёт. Вне всяких сомнений. Для Арсения эта изоляция хуже всего на свете. Антоха поэтому и приехал — свалился, как гандон с водой, брошенный на голову из окна: Попов же ни минуты дома посидеть не может — у него то фотосессия, то ещё какая-нибудь хуйня, а ему беречься надо. Он же старенький, — риски, сами понимаете, — пожилые люди в тяжёлой форме переносят, хотя Антон готов Сеньку в лёгкую перенести куда-нибудь в укромное местечко. От Арса рябит в глазах. — Ну может хотя бы в магазин? — Нет. Антон от него отворачивается, въедаясь глазами в зелёное поле. Ебать, как интересно. Как никогда до этого. — У нас хлеб закончился. — Нет. Ну вот. Опять забили! — Вода. — Нет. Вздыхает. — Да, блять. Да ну его нахуй. Антон бросает своё занятие. В прямом смысле бросает: аккуратно кладёт джойстик на диван и поворачивается к своей зазнобе, складывая ноги по-турецки. Он вообще в Турции действительно шарит: у него то «проститурция», то гарем — мальчик, девочка и кот в довесок. Этакий султан, только дворца нет и борода плешивая. Шастун смотрит на него с хитрым прищуром, когда Сенька валится в кресло и вымученно стонет, прикрывая глаза. Он даже шмотки на домашние не меняет. Всё в джинсах с рваными коленками вокруг трётся, будто в любую секунду готов сорваться на другой конец города. Как нарик, ей-богу, только вместо герыча очередная засевшая в башке еботня. Ни минуты покоя. И если бы Антон с ним жил, может и он бы двинулся — головой ну и с места, может быть. У Сеньки едва ли пар носом не идёт от негодования, страшно представить, как сильно у него сейчас кипят мозги из-за одного единственного вопроса «а чё теперь?», а Антон просто залипает, понимая, что это самое забавное и милое зрелище из всех. Кашляет, чтобы от смеха не хрипеть, ну и внимание, ясен хер, привлекает. Арс на это вскидывает бровь: ну вот чё тебе ещё надо? Много чего… увлекательного. — И что мы тут делать с тобой будем, если ты дома не сидишь, на диване не лежишь и не трахаешься? — Антон говорит это и в предвкушении губы облизывает: какой футбол, какой похуизм, если тут забить можно поинтереснее? — Я трахаюсь. То есть лежу! Блять, Шастун, иди нахуй. Арсений бьётся головой о спинку кресла. — Я-то пойду… но вперёд пропуская старших. / Карантин: день второй. Арсений жарит яичницу, но Антону кажется, что его мозги, лопаткой методично размешивая, а два яйца — это как раз два его полушария. Сил нет никаких. Он уже и сам был бы рад выйти куда-нибудь. В окно, например. Ситуация остаётся открытой. Ветерок приятно обдувает спину. Дыши, Антон. Тем более, что питерский кислород к тебе поступает. Это же просто Арсений. У Арсения иногда беды с башкой. Это ведь всем в нём и нравится. — Вот скажи мне: ты дебил? — Антоха говорит это, медленно размазывая плавленный сыр по хлебушку. На Сеньку не смотрит, а то размазать захочется не сыр. — Ну дебил ведь! Все твоим интеллектом неземным восхищаются, а, как по мне, он у тебя, как у этой заразы коронавирусной: лезешь туда, сюда без разбора. И похуй, что это опасно, блять! Шастун бы ножкой топнул, если б мог — как раз в тему, но сидя как-то не прикольно, да и вообще… бессмысленно. По самому Сеньке надо потоптаться, чтоб хоть что-то до него дошло. — Да никуда я не лезу. Если только на тебя. — Арсений к нему поворачивается и пафосно складывается руки на груди так, что Антон от неожиданности чуть не давится слюной. Неожиданно. Очень. Но хули нет, раз пошла такая пляска? — Тебе такие высоты не покорятся. — А мне многого не надо. До пояса хватит вполне. Это просто привет, просто здравствуй. / Кровать у Арсения, что надо. Мягкая. Антон в этой мягкости и в пушистом покрывале тонет, как король. И в башке сразу всплывает: кабы мне такое ложе, когда был я помоложе. Тот ещё вздор и провокация. Антон обнимает Сеньку, закидывает на него ногу и пихает ему попкорн в рот, хуея с того, что этот пидор втягивает его, — его, блять, — пальцы в рот и облизывает, старательно проходясь по ним языком и карамель с подушечек слизывая. А ещё смотрит на него так покорно из-под опущенных ресниц: ну чего ты смущаешься? Ага. Действительно. Надо отвлечься. Отвлечься надо. — А ты ещё скучнее фильм включить не мог? — Антон свой голос не узнаёт. Он звучит протраханно, но как бы нет… — Что не так? Он чёрно-белый. Всё как ты любишь, Антош. Сука. / Карантин: день третий. Они выживали, как могли. Арсений лениво двигает бёдрами — медленно приподнимает и опускает таз, а Антон залипает в потолок. Хули ещё делать? Он мог бы резинку пожевать, и то вышло бы быстрее, чем скачущий на ней Попов. Даже дыхание не сбивается, для жвачки самое-то. Как-то не так он представлял себе всю эту историю, когда Сенька предлагал порезвиться. А теперь он просто лениво двигается, потому что больше делать-то и нечего — от гаджетов башка болит, а разговорами они и так друг друга заебали, только не кончил никто в конце. Вот и приходится теперь крутиться. — Ну вот чё ты делаешь? — Антон открывает один глаз и смотрит на это. Можно было бы перехватить инциативу, но она, как говорится, трахает инициатора, а Шастун пока не настолько в отчаянии. Да и Арсений хочет именно так. Незаметно только. Даже если прищуриться. — Развлекаюсь. Арсений упирается ладошками ему в грудь, сжимает и самую малость ногтями кожу скыркает, принимая в себя член до конца. Ебать. А вот это уже что-то. — А можно как-то побыстрее? С по́том как раз вся зараза выйдет. — Губы в усмешке растягиваются, Антон кладёт ему руки на бёдра, сдавливает ощутимо и пытается задавать темп. Только Сенька — это Сенька. Ему хуй чё задашь. Интересно, у учителей в своё время были с этим проблемы? — Ну не надо так о своей сперме. / Карантин: день пятый. Арсений потихоньку сгибается. Отдельно взятыми частями. Например, ногами в коленях. Антон любит его коленки — острые, красивые, да и ноги в целом. Он их целует, языком проходится на пробу, не разрывая зрительный контакт. Сенька смотрит. Старается не показывать, что не терпится, только не скрыть это никак. Антон его рукой по бедру гладит, давит немного, потом снова гладит и шлёпает, наслаждаясь громким звуком. Громким, потому что в тишине. Непривычно даже как-то. Они обычно фоном включают телек или что-нибудь красивое из Сенькиного плейлиста. Музон Шастуна для этих целей подойдёт едва ли. А теперь вокруг будут ничем неприглушённые звуки. Попов это догоняет, за телефоном тянется, но Антон вовремя бьёт его по руке. Нельзя. И тут же целоваться лезет. Медленно. Ласково. Не спеша. Чтобы уж точно всё распробовать и урвать. Руки по телу шарят, оглаживают, где только можно, куда только умудряются дотянуться. Сразу окутывает волной удовольствия. Заебись. Антон с него трусы стаскивает и едва ли не урчит, когда ладонью по члену проходится. У Арса уже стоит. У самого Шастуна, кстати, тоже. Сенька что-то неразборчивое шепчет, когда Антон начинает двигать рукой, перед этим от души на неё сплюнув. Ласково обводит головку указательным и средним, замечая, как Арсений под ним дрожит. Как губы кусает, как бедра вскидывает в нетерпении, пытаясь толкнуться в ладонь — хочется глубже, сильнее, резче. А Шастун только дразнит: наклоняется, обхватывает головку губами, слюнявит и берёт в рот на половину. Так и двигается, глубже не заглатывает, да и сам Арсений не просит, — нахуя? — его и так всё устраивает. Антон сосёт с удовольствием, яйца в руке мнёт, пока Сенька тихо стонет и пальцами проводит по щеке, чувствуя, как туда член толкается. — Блять. И это «блять» тут вообще многое объясняет. Он широким мазком облизывает пульсирующую венку и всё-таки пропускает чуть глубже. А глубже нельзя, Антон так не умеет, Антон так давится — выпускает член изо рта, чтобы воздуха хлебнуть. Нормально. Ему в целом нормально, он привык. Только на своих ошибках нихуя не учится. Спускается к яйцам, проводит по ним языком, усмехаясь, когда Арс шире ноги раздвигает, давая ещё больше доступа. Антон пользуется: вылизывает, всасывает, играет, проводя по ним одним лишь кончиком языка, от чего Сенька недовольно задницей ёрзает. Не хватает ему. Малым он не довольствуется. Антон отрывается, губы показательно облизывает, стреляя в Арсения глазами, как контуженная кокетка, но он хотя бы пытается, учится, у него всё ещё впереди. — Ну чё, как тебе такой карантин? — Захватывает. К антивирусу я пока не готов.