Мужской — направо

      У Антона под глазами темные мешки, почти черные, в свете мигающей с противным звоном отвратительно-белой люминесцентной лампы. Он стоит, прислонившись лбом к голубой с белыми дымчатыми разводами плитке, и Олежа хотел бы ему сказать, что это не самая здравая идея, потому что эта стенка чего только не повидала, и моют ее только после плановой травли тараканов. Но он ничего не говорит.       Вода из старой сломанной душевой лейки косыми струями мочит шторку с рисунком капель.       Антон устало закрывает глаза, тяжело вздыхает. Олежа хочет сделать хоть что-то, хочет прикоснуться, хочет хоть как-то дать понять: «Я здесь, я все еще с тобой». Да одна беда — Антон невосприимчивый.       Рука проходит сквозь щеку. Олежа бессильно злится.       Спихивает с полочки гель для душа, и тот, нелепо кувыркнувшись, падает возле Антоновой пятки.       Звездочкин медленно-медленно открывает глаза, смотрит на гель, наклоняется, чтобы его достать. Смотрит на нарисованный на этикетке апельсин, вертит в руках. Тянется за мочалкой, задевает рукой Олежино плечо. Конечно, он ничего не чувствует и не замечает. Олежа пытался обратить на себя его внимание, и не раз. Все попытки провалились. И не с треском, а со звуком столкновения тела с асфальтом.       Олежа со злостью, с яростным отчаянием пытается вырвать треклятую мочалку, хочет ее бросить куда подальше, было бы неплохо еще ее потоптать, да только ног у него, увы, нет. И по-прежнему мочалка трет плечи Антона.       Олежа опускается прямо на мокрый кафель. Ему хочется смешаться с мыльной пеной, пахнущей цитрусами, уплыть вместе с ней по трубам за сотни километров отсюда, только бы не видеть больше никогда Антона в этой душевой, где он каждый вечер стоит, и думая, что он совершенно один, отпускает себя. Перестает быть звездой университета, золотым мальчиком, идеальным человеком.       В этой душевой он оказывается уставшим, сломанным и тоскующим.

***

      Вечером, в тот день, когда Диму увозит скорая, Олежа лежит на кровати и слушает шаги. Когда он слышит знакомые — они тут все, конечно, знакомые, выученные наизусть, но эти — эти Антона, он вздыхает. Конечно, легких у него нет, но это все равно успокаивает. Антон замедляет шаг на какую-то долю секунды, проходя мимо его двери, и Олежа это слышит. Он не хочет сегодня находиться в душевой. Он боится того, что он там увидит, и эта микроскопическая заминка говорит ему, что все еще хуже.       Он лежит, смотрит на потолок минуту, две, подлетает к окну и смотрит на машины. Насчитывает десять белых и плюет на все.       Антон плачет. Антон сидит на голубом кафельном полу, обхватив голову руками, и беззвучно рыдает.       Вода открыта полностью, бьет в противоположную стенку крошечной кабинки. Олежа немного думает и убавляет холодную, подкручивает вентиль горячей. Простудится же. Не май месяц.       Садится рядом, отворачивается, смотрит на то, как белая шторка от воды становится прозрачно-серой. Не на Антона. Какой смысл просто смотреть, если не можешь успокоить и поддержать; но как поддержать того, кто тебя не видит, не слышит и не чувствует?       Антон плачет долго. Олежа дважды подкручивает успевающую остыть воду, с другой стороны шторки натекает небольшая лужица. Он встает медленно, выключает горячую воду совсем, стоит под ледяными струями до тех пор, пока его не начинает колотить. Потом выходит из душа, быстро вытирается полотенцем, одевается.       Часы на стене показывают половину третьего ночи. В коридоре пусто. Антон идет медленно, почти проходит двести четырнадцатую комнату, резко останавливается, разворачивается, открывает дверь двести тринадцатой. Смотрит несколько секунд на О+А, заходит внутрь. Привыкает к темноте несколько секунд, потом включает настольную лампу. Проводит рукой по столу, брезгливо одергивает пальцы, когда касается липкого пятна от энергетика. Подходит к Олежиной кровати. Разглаживает покрывало, присаживается на самый край. Влажное полотенце лежит на плечах. Олежа садится рядом, смотрит на Антона, на мешки под глазами, на опущенные уголки губ. Прикрывает глаза, двигается немного, облокачивается о стенку. Вздыхает долго и тяжело.       Голос его, тихий, хриплый, раздается совершенно неожиданно:       — Я люблю тебя. Я все еще тебя люблю.       Встает, разглаживает покрывало, выключает свет и выходит из комнаты.       Олежа остается в темноте один. Один, рыдая в пустой комнате.