безбашенные

— Эй, огрызки! Верните на место! Тэхен смеется громко и голосисто, запрокинув голову назад, буквально гогочет, забывая дышать, и тянет своего парня за руку, скрываясь в темных и грязных переулках, не обращая внимания на окрики какого-то владельца никчемного магазина на окраине, который они с Чоном обнесли в считанные секунды. Просто захотелось. На улицу давно опустилась ночь, накрывая своим душащим и темным покрывалом, зазывая всех проституток и наркоманов повылазить из своих убежищ, ночь открывает большое количество дверей во всякие притоны и вполне приличные заведения тоже, из которых доносятся раскаты музыки, что ножом по ушам, но этим двум плевать, они огибают всяких малолеток, что скопищами ходили в подобные места и тратили бабки родителей, напиваясь до радужной блевотины и заражаясь сифилисом. Тэхен трясет своей яркой шевелюрой, покрашенной в вызывающий красный, длинная сережка в левом ухе качается следом и Чонгук внимательно наблюдает за ней, как красиво та переливается в свете желтых фонарей; Тэхен завораживает, он в этом блядском кожаном чокере, что иногда от натирания оставляет следы на шее и Чон бесится, потому что только он может оставлять какие-либо метки на этом шикарном подтянутом теле, у Кима охуенная задница как и в этих обтягивающих черных джинсах, так и без всего, когда на ней только грубые ладони темноволосого, что без зазрения любит лапать в людных местах. Тэхен улыбается, замечая, что Чонгук вновь жадно осматривает его, ловит абсолютно любое движение, запоминает, ревнует всех и каждого кто вообще посмеет бросить секундный взгляд на Кима. От этого коленки расходятся в разные стороны, а по спине пробегает удовлетворяющий холодок, что опускается в самый низ и возбуждает каждую клеточку тела. Младший делает шаг вперед и, обвивая талию Тэхена, прижимает к себе, давая почувствовать этот крышесносный жар тела, агрессивный запах одеколона и горячие губы. Чонгук целует грубо, раздвигая пухлые губы языком и врываясь внутрь, вытворяя нечто нереальное; ладонью пробирается под ткань одежды и пальцами царапает поясницу, то место, где находится дерзкое тату со змеей, чуть ли не забираясь под кромку джинс, чтобы ощутить вновь сладость и мягкость этих булочек. Тэхен улыбается широко в поцелуй, позволяя Чонгуку делать то, что так заводит, отдаваясь полностью, потому что сам сходит с ума каждый раз, потому что любит до безумия, а любовь ли это? Чонгука хочется сожрать без остатка, облизать каждую частичку тела, укусить, заклеймить, чтоб никакая дешевая шавка даже не посмела посмотреть в его сторону, потому что Чон только его! — Ты только мой, блять! Тэхен толкает парня к обшарпанной стене здания, а у Чонгука глаза горят безумием, он хватает старшего за запястье и тянет на себя, врезая в свое тело, пока Ким рычит что-то, а потом сразу же стонет, ощущая, как зубы парня прокусывают чувствительную кожу и горячая кровь течет вниз, впитываясь в одежду; Чонгук слизывает послушно, мыча от удовольствия и убеждается в который раз, что кровь Тэхена вкуснее, чем самый офигенный алкоголь и будоражит намного сильнее, что хочется прямо сейчас взять и содрать с него эти штаны, чтобы слушать любимые крики и стоны, что вышибают мозг окончательно. Они оба долбанутые на всю голову. *** Их друзья говорят, что они совсем поехавшие, что они скоро либо станут канибалами, съев друг друга, либо убийцами, задушив друг друга во время секса, а эти оба этого и не отрицают. Трахаются на всех поверхностях, когда надо и когда не надо; Намджун даже глаза святой водой заливал, лишь бы забыть образ стонущего Чонгука, когда между его ног, на коленях сидел Тэхен, послушно вбирая плоть, причмокивая губами и закатывая глаза. А ведь они действительно вышибли себе все мозги, когда нашли друг друга. Это был взрыв, это было нечто самое незабываемое, Чимин до сих пор не может от икоты избавиться, которая один раз в день преследует его. Эти двое уже обменялись всем чем можно и нельзя, в их жилах течет кровь друг друга, они кусаются, целуются, душат друг друга, любят до умопомрачения и синяков на теле; Тэхен ходит с ними и с засосами каждый день, его тело в некоторых местах напоминает отбивную, но он лишь улыбается безумно, когда Джин вновь делает по поводу этого замечания. Чонгук и Тэхен любят друг друга настолько сильно, что им плевать на законы, плевать на всех, они могут сделать абсолютно все, что угодно, лишь бы они были счастливы. Ребята беспокоятся, что эти два психа могут убить кого-нибудь. И им не обязательно знать, что Чонгук с Тэхеном уже сделали это, потому что какая-то шкура решила подкатить к Чону, а к Киму в этот момент подошел толстый мужик, что предложил по коктейлю. И вот исход. Их тела теперь в земле, где-то далеко за городом. Этим двоим все равно где они будут находиться, для них главное — сжимать ладонь друг друга и чувствовать вкус этих сладких губ, что ядом обжигают и уносят в иной мир. Тэхен и Чонгук пропали однажды на целый год, уехав в другую страну, и их друзья до сих пор гадают где они были, как жили, что ели и что вообще произошло. Чон на это лишь отмахивается и всасывает тонкую кожу на шее, оставляя очередной засос уже поверх имеющихся, а Ким плечами пожимает, глядя на то, как Юнги морщится при виде вампиренка младшего; это забавно в какой-то степени. Их друзья пытаются не говорить ничего лишнего, потому что этим двоим лишь слово, а они могут глотку перегрызть не смотря ни на что, а могут и взбрендить этой идеей, и в три часа ночи разбить новенький автомобиль Хосока. Поэтому все молчат, поэтому принимают все, как есть, как имеется. *** — Чонгу… ты меня любишь? — Что за тупой вопрос? Темноволосый притягивает старшего за шею и вгрызается поцелуем, диким, как спелая вишня и дурманящим, как сигаретный дым. Тэхен улыбается, треплет за щечку и кивает. Им нахуй никто не нужен. Они для друг друга — всё. — Тогда… пошли спиздим те булочки с шоколадом? Чонгук поднимается и тянет за собой Тэхена, что влетает в мощную спину своего парня, оккупируя, и победно улыбается. Младший тоже улыбается во все тридцать два и смотрит в отражающие поверхности, подмечая, что Тэхен ярче, чем все огни города, чем Токио, чем все звезды. Они влюблены. to be continued (?)