Награда Для Героев

      — ПЕТРИФИКУС ТОТАЛУС! ИНКАРЦЕРО! АКЦИО ПАЛОЧКА ЛАВАНДЫ БРАУН!       — Блять, ну какого хера? Какого сраного хера мне не дают посидеть спокойно, Браун? Я ж сделал все, что нужно было, даже помер за вас, ушлепков, а что снова живой — это так, моя сраная фирменная удача. Я, блять, сижу, смотрю на звезды с этой сраной астрономической башни, век бы ее снова не видать, и тут ты.       — Нахера, а? Вот нахера тебе прыгать взбрело, в твою тупую башку? Молчишь? А, во чего… ФИНИТЕ, блять, ИНКАНТАТЕМ! Оппа… Сработало. Я, блять, настолько крут, что даже матом колдую. Развязывать тебя не буду, уж извини.       — Слушай, Грейнджер здесь нет, она с Роном сосется, так что хоть ты не люби мне мозг по поводу моего языка. Отвечать: КАКОГО ХЕРА ТЫ СОБРАЛАСЬ ПРЫГАТЬ НОЧЬЮ С АСТРОНОМИЧЕСКОЙ БАШНИ?       — Это ты мне? Вот это, о шрамах, ты мне говоришь? О страшных уродливых шрамах, с которыми невозможно жить дальше? Мне, шрамоголовому с года с четвертью и по настоящее время? Ты, Браун, не подохренела слегка?       — Не понял.       — Это мы узнаем через девять дней. Не месяцев, Браун, а дней. Полнолуние будет одиннадцатого мая, я проверял.       — А вот это ты говоришь мне, сыну Мародера, в шайку которого входил профессор Люпин? Который, на минуточку, тоже оборотень? Который сейчас лежит в коридоре, мертвый? Который, между прочим, и за тебя помер, в том числе?       — Браун, ты меня разочаровываешь. Фините, блять. Иди и прыгай. Но предупреждаю — там нихера хорошего нет. Да, я там был. Там только призрачный вокзал, призрачные рельсы, а на рельсах кусок Тома, который раньше во мне сидел.       — Тома. Тома Реддла. Волдеморта. Да, он сидел в моем шраме. Хорошо еще, не весь Том, а только его кусок. Да, почти семнадцать лет. Нет, он остался «там». А я вернулся. Так получилось, я на это не слишком-то рассчитывал. Точнее вообще не рассчитывал, мне ж никто не сказал, что это возможно.       — Еще там Дамблдор, чтоб ему черти в его сраном Большом Путешествии угольков в тапочки белые напихали. Прикинь, этот старый говнюк… или гомик, хер его знает, я свечку не держал… Так вот, этот кусок древнего говна даже на том свете хрипел, изворачивался, и так ничего толком и не сказал.       — О чем не сказал? О многом. Как он меня к смерти готовил. С годика, с того самого Хэллоуина, когда Том папу и маму убил. Да. Жертву такую готовил. Козла на заклание. А я цок-цок-цок копытцами. И да, помер. Сегодня, в лесу. Добровольно. Как и было запланировано.       — Да, то, что я не до конца помер, это тоже часть его плана, но не так чтобы обязательная. Повезло. Ну, а в процессе обеспечения мне этого шанса вернуться он тут всех и положил. Решись он меня грохнуть — безболезненно и тихо — глядишь и выжили бы все, потому что самой войны могло бы и не быть. Похоронили бы мальчика Гарричку — и все. Так что передай ему большой привет, когда ёкнешся об камни…       — Да, там же тебе не плиточка ровненькая теперь, а развалины, так что тебе хребет пополам, руки в стороны, череп всмятку, одна нога здесь, другая там… Нихера не эстетично, знаешь ли. Проще будет на тебя «Эванско» наколдовать, чем кишочки в гробик собирать.       — Проблевалась? На, курни. Хер знает, у какого-то пожирателя затрофеил. Кузен мой, Дадли, тишком от тетки покуривал, ну я и потырил у него как-то парочку, попробовал. Тогда не понравилось, а теперь в самый раз.       — Я мертвый, Браун. Ты-то еще нет, а я уже да. Я шел умирать, ну и пришел. И умер.       — Чего делать? Н-ну… А выходи за меня замуж, Браун?       — ЭНЕРВЕЙТ, БЛЯ!       — Я сказал, замуж за меня выходи.       — И что тебя удивляет? Два шрамоголовых — как два сапога, вполне себе пара.       — Я думал, ты про Грейнджер спросишь.       — Ну… Да, прости, ты сейчас такая тупая была, что я и забыл, что ты все и про всех знала, а дуре это не по плечу.       — Да не, она офигительная, Джинни-то. Яркая, как комета, веселая, и сиськи что надо. Я ее еще перед уходом в лес чуть не трахнул, точнее, она сама на меня чуть не насадилась. Молли помешала. Молли мудрая. И да. Я тогда не знал еще, что дедушка из меня камикадзе вырастил. Она, думаю, тоже не знала. Но чуяла.       — Камикадзе — японский летчик, маггловский, в ту войну. Взлетает — и таранит корабль врага своим самолетом. Ну и сам в клочья. Самоубийца, который должен вместе с собой побольше врагов утащить. Ну или одного, но неоэпического. Как я Тома.       — Какой, нахер, Гриндевальд? Вы, сраные волшебники, все-таки такие ограниченные, что аж оторопь берет. «Погибло полторы тысячи магов», ужас, ага. А пятьдесят миллионов обычных людей в ихней войне, они ее Второй Мировой называют, не хочешь? Да, блять, миллионов. Миллион — это тысяча тысяч. Больше, чем весь волшебный сраный мир. Вот если сейчас скажешь «но это же магглы…» Не скажешь? Ну и хорошо, значит, в рыло не получишь.       — Ну вот. Мы по лесам шарились, а я ночами, когда дежурил, Джинни на Карте искал. Да, есть такая карта. Не соврали твои слухи. Папаша мой делал, с Блэком и Люпином. Потом покажу.       — Да. И видел. Они же с Невиллом тут подполье организовали. И нет. Они не спали, в «этом смысле» не спали. Видел. По карте. И знаю. И я мечтал, что мы победим, я к ней подойду, она меня обнимет… И да, трахнемся. И поженимся. И будет у меня, блять, наконец-то, нормальная семья. С минимум тремя детьми.       — Потому и не Грейнджер. Она как включала режим тети Петуньи… Ага, это тетка моя, с маггловской стороны, у которой я рос, век бы ее не видеть… Все время мыла мытое и чистила чистое. И порядок прежде всего, да. И меня не то, что не любила — ненавидела. Ну да, я как подумал, что семья у нас с Грейнджер будет вот такой же, и у меня сразу на полшестого.       — Ну, ты вааще незамутненная девушка. Циферблат часов представляешь? Вот тебе и «хи-хи».       — Короче, даже когда Рон сдристнул, а мы вдвоем с Гермионой в палатке остались, у меня на нее просто не вставал. Так и не встал, до самого его, в смысле Рона, возвращения.       — Да хер его знает. Как-то сначала он меня из неприятностей вытащил, потом Гермиона на него поорала-поорала, да и простила. Потом нас захватили, утащили к Малфоям в мэнор, Беллатрикс Гермиону пытала… В общем, вырвались, ну и подзабылось это все. В любом случае — дело мы сделали и любись они оба конями. Простила и простила. Их дело, префектское.       — А ты думала? Да не, понятно, что это дедушка меня прессовал. Чтобы уверился в собственном ничтожестве и под нож пошел безропотно в нужное время. Но… Если бы меня назначили, а Гермиону нет — я бы значок МакКошке на стол положил. А еще они ж мне все лето до того ничего не писали толком — только щеки надували, в каком они теперь секретном месте сидят… А я смерть Диггори, свеженькую, в собственном соку переваривал. «Надеюсь, ты хорошо проводишь лето, Гарри», Ага. Только дохлый Диггори каждую ночь снился, да дементоры по городку шастали, а так ничё так, отдохновенно лето провел.       — Простил, куда деваться. Но не забыл. Я вообще мало чего забываю.       — Джинни? Нет, тут как раз вопросов нет. Я ж на нее до нашего шестого курса вообще не смотрел, так что она полностью в своем праве была. Тем более, что и Дин, и Корнер, и Невилл — ребята что надо, оторви и выбрось, и спину прикроют, и потрепаться, и вообще. Тут другое.       — Я когда Тома вальнул, иду такой… Все уже хорошо, и я выжил даже вот-вот и все наладится… И вижу — Невилл на Джинни с тоской смотрит… А она на него так виновато — «Ну что поделать, Нев, видишь — он выжил, не судьба, значит…» Они ж тут целый год друг другу спину прикрывали, против Кэрроу и слизней партизанили, меч для меня, обормота, пытались стырить, вместе жрали, вместе спали — хотя и не в «том» смысле, а тут я такой красивый и весь из себя выживший…       — Не могли они не влюбиться. Никак. Разве что у Нева на Джинни полностью не стоял бы, как у меня на Грейнджер… Но у него стоял, я еще на Балу на том видел. И вот я подумал… Ну вот представь, что у меня этого бзика не было бы, и встал бы у меня на Гермиону там, в палатке. А тут Рон возвращается — и она этак виновато на меня…       — Знаю, что ненормальный. Но как подумаю, что хоть в чем-то могу уподобиться Рону… Вот потому и не Джинни.       — Ну да. И это тоже. Молли всегда бывает… немного слишком много. И Джинни обязательно в нее пойдет, потому что в кого еще? А твою маму я не знаю, но по крайней мере, она тебе вопиллеров не присылала, так что и ты мне и детям, наверное, не будешь.       — Детей? Минимум трое. Максимум… Ну, Трелони мне ж на пятом курсе двенадцать предсказывала, вроде бы? Так что — выйдешь за меня?       — Отлично. Кричер! Хватаешь нас с этой леди — и в Годрикову Лощину, к церкви. И посрать на все прочее.