Слепота

Вокруг только темнота — бархатная, и не смотря на то далеко не теплая или уютная — напротив, она неуютная, холодная, опасная. Готовая вот-вот сожрать всего до костей. От кровати и до стены с гобеленом — что на ощупь приятно гладкий, холодящий, двадцать пять аккуратных, осторожных шагов. Раньше он и не предавал такого значения шагам. Раньше он видел. Сейчас — только память. На расположение коридора и мебели. На то, что на том гобелене изображено персиковое дерево, и читающая под ним смуглолицая девушка. И что крона у того дерева вышита очень детально, до малейшего листочка. И что она такая насыщенно-зелёная, что невольно вызывает воспоминания о первых деньках весны на далекой родине. И что на той девушке легкое голубое платье, и в чертах ее приятного взору личика угадываются черты всех представителей драконьего рода. Гобелен все так же гладок, но он не широк и не узок — но всей стены не закрывает. И он заканчивается под пальцами, на его место приходит шероховатая кладка стены. Его пальцы уже давно не в половину на столько мягки как когда-то, но выбоину на камне — наверняка достаточно глубокую, раз его пальцы смогли ощутить ее, — он чувствует. Еще пол шага, и после будет окно. Стекла в нем прозрачные — их словно и нет, а подоконник сделан все из того же шероховатого камня. Подоконник — пять шагов. Пять шагов за которые он вспоминает те разговоры, чьими свидетелями стали стены этой и комнаты. И сцены — которые сейчас вспоминались особенно ярко, — от которых внутри все сжималось в предвкушении. Хотелось еще, и так же ярко. Не будет. Кому нужен калека, что и одеться самостоятельно не способен? Кого бы не выбирала судьба, он был не обязан становится идеальной сиделкой. Не обязан был становиться миром для калеки. То слишком сложно и ответственно быть для кого-то миром, он сам бы не справился, зачем же требовать этого от других? Темнота на упругих, склизких лапах с каждым днем все ближе. Она несет отчаяние, за которым следует смерть. Он вспоминает чужой голос — ему влюбленному тогда казалось, что это пение самое чудесное что он слышал, а движения в танце — самые притягательные чтоон видел. И смех заразителен. И волосы…кудрявые, жесткие, черные, но густые и пахнущие чем-то… горьковатым, но приятным… так пахла свобода — истинная свобода, когда за свои поступки отвечаешь ты сам, когда на помощь не придет никто. И сильные руки — с ним было не страшно не рассчитать силы и покалечить. Он был прекрасен — любовь многих. И надо же — сама судьба, само мироздание решило то они подходят друг другу! Только… в итоге он стал одним из многих. Испробованным полностью, изученным вдоль и поперек, наскучившим, в конце концов сломанным, сломленным и не нужным. Окно давно закончилось и началась стена с барельефом. Он чувствует под пальцами каменную зелень, и кажется птицу, которую он так и не увидит в этих краях, хвост большой дикой кошки, и ее согнутые перед прыжком ноги. Он помнил, что в этом барельефе был и охотник, который целился в кошку — но никогда до него не доходил, каждый раз терял интерес и терпение — кожа пальцев начинала неприятно зудеть. Он же разворачивался и на прямую — до большой кровати семнадцать шагов, возвращался на то место где проводил все свое время. Даже не знал сколько прошло — ему никто не говорил день сейчас или ночь, и сколько он проспал, — если вообще спал, а не просто сидел, веки теперь постоянно были смежены. Никто. Он словно стал ненужен и позабыт. Натворил глупостей, и теперь никто не хочет его видеть. И пребывание в этом доме только вопрос времени. Что если ничего не получилось? Что если жертва была напрасна? Что если погубила его? Мрак все ближе, разевает свою мерзкую холодную, слюнявую пасть, и как та кошка с барельефа присаживается в прыжке. Только охотника у него нет. Вспоминает смуглую кожу, крепкие плечи и пылкие, живые речи. Падает на кровать, и матрас мягко принимает его. Вспоминает как валялись измотанные, сытые друг другом на этой кровати и посреди ночи строили планы о будущем. Вспоминает как его кормили с рук местными, экзотическими даже в его понимание фруктами. Вспоминает запах. И каждый раз убивает этими воспоминаниями себя все больше, убивает осознанием того, что так больше не будет. Никогда. Больше. Нет. Понимает, что этими мыслями вовсе не отгонял мрак, только притягивал его кисло-сладким привкусом горечи несбыточного. Монстр стуча когтями идет по коридору. С его шипастого хвоста падает кислота, разъедает пол. Его тело все склизкое и мерзотно черное, а тело словно переломанное, перетянутое и вывернутое на изнанку, вместо глаз две светящиеся зеленые точки, а клыки раскосо торчат, и их не скрывают другие зубы или плоть. Монстр подходит к его комнате, беспрепятственно проникает в неё и изготавливается к прыжку как кошка — подгибает передние, и напрягает задние лапы. «Пускай. Пускай он сожрет меня. Я устал и не хочу больше.» Сон словно свинцовый, разгоряченный и муторный. И проснуться удается с трудом. Он сидит полу-оперившись на стену, а вокруг него свернулось что-то теплое. Уютное и родное, до слез и боли знакомое. Хочет открыть глаза да вспоминает что бесполезно. Проводит рукой, чувствуя знакомое тепло и изгибы тела. Мягкую шею и родинку слева, сзади на ней. Рукой находит черные кудри, сейчас наверняка заплетённые в высокий черный хвост и прихвачены сверху любимым гребнем. Грубо проводит по лицу, ощупывая щеки и нос, губы. Мягко касается лба, линии бровей, и чувствуют, как к его руке тянуться и льнут, как раньше. Как опускает голову, и трется смуглым лбом о бок. Грудь разрывает от поднявшихся слез — он старается вздыхать как можно тише, что бы того не было заметно. Что бы не вспугнуть… — Ты плачешь, — звучит немного сонно, но утвердительно. Он уверен, что говоривший сейчас недовольно хмурится. И слез становится только больше, становится только громче, только больнее, на столько, что его сгибает, он вжимается лбом в колени. — Родной… Эрнесто… Несто… — звучит так растерянно, и он чувствует прикосновение ладоней к плечам. Только горше становится от того как крепче его сжимают, и как перебирает грязные уже давно не мытые волосы, и как шепчет стараясь то ли заставить прислушаться, то ли успокоить. — Любимый, дорогой мой, драгоценный. Прости, прости, прости меня, что так долго не приходил и не давал о себе знать…что вляпался в это и втянул тебя. Прости что никого не было. И прости что, — здесь он сглатывает, и им обоим за все то время было трудно сказать, произнести это. У возлюбленного его глаза.  — Что ослеп из-за меня, — произносит с трудом, и он чувствует — плачет тоже. Осторожно поднимает голову, поворачиваясь в ту сторону, с которой исходил голос, и неловко хоть и старался осторожней, касается его щек, вытирая влагу. Персей не отталкивает. Он тоже плакал все это время. Несто думает о том, что у его возлюбленного были черные глаза, и он был красив. Сейчас у его возлюбленного глаза синие. На сколько же он прекрасен сейчас? Перси как домашний кот, а не дракон, льнет к его рукам, и все так же обнимает его. Но чужая щека исчезает и запястье накрывает крепкая, не сильно узкая рука. Он целует кончики и фаланги его пальцев. -Прости меня, умоляю, прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости — повторяет он в иступление, и тянется так же осторожно как до этого Несто к щекам возлюбленного. Еще бережней и нежнее вытирает его слезы. — Разве такой я тебе нужен? — голос Несто хриплый он впервые говорит что-то за столько времени. Эти слова даются ему с трудом.  — Да.ДА.ДА. Мы же соулмейты, и помнишь, всегда обещали быть вместе, что бы не произошло? Никогда не отворачиваться друг от друга, что бы с другим не произошло, никогда, помнишь? И даже сейчас… И тем более сейчас я не оставлю тебя одного.Всегда буду рядом, и теперь никогда не оставлю тебя одного. И…мы найдем способ вернуть тебе зрение, веришь? Найдем, и ты снова сможешь видеть, дорогой. Перси обнимает за плечи, прижимается сильнее, и утыкается мокрым носом в шею Несто знает, что такое скорее всего невозможно, и не реально. Но рядом Перси, и в душе восходит семечко надежды – они справится со всем. Мрак испуганно поджимает хвост и отступает. На барельефе был охотник. Возле Несто — настоящий потомок драконов.