максимализм

одуревшими девяностыми в треморе корячились хрупкие пальцы вместо звонкого аккорда по струнам гитары — те парни с потрохами продались антихристу — ту, что так бережно выхаживал с присущей ему нежностью пашка, вася, кажется, сломал к чертям, как выломал уже давно все прогнившие созвездия из своих рёбер — теперь бы ему распадаться на органы и звёзды в птомаинах. избалованный мальчик с гнильцой ничего не должен бояться, но у васи косточки перемолоты в собственный завтрак и в висках невозможно не от того свербит, что они с пашей подыхали от голода пару месяцев назад — от того, что он боится один остаться всё ещё. и это произойти может. ведь на тебя с отвратительной преданностью вынеженной псины никто больше не смотрит, а ты сам глядишь на чьи-то анемичные скулы, целуешь губы пунцовые совсем чужие и на твоей черепной коробочке калёным железом «какой же ты, вася, дурак», и он бы предпочёл не думать сейчас о том, лучше ли целовать своего милого друга, который с нежностью солнца, желтозубого от курения и немного — метамфетамина, сжимал бы его запястья в замке, шутя о том, какие они оба придурки невозможные и спорил бы по пустякам или дорогую женечку, которую он, разумеется, тоже любил всем сердцем, стоял бы перед ней на коленях и корчился, унижаясь перед просвящённой толпой. он выбирает по считалочке того, кому он нужен больше — и сердце корчится где-то под рёбрами, куда осыпается палая листва — васе кажется, что он обоим нужен, и отчасти это так — он видит это, когда к нему льнут с двух сторон, закрывая глаза на несколько секунд — порвавшаяся струна вовсе не была отсылкой, вы что же, милые, совсем свихнулись. и они могли бы, ведь здравый рассудок тоже хорошо не всегда — каждому бы найти кого-нибудь другого и жить спокойно. да вот только они трое переломанные, переёбанные и выбора у них в целом не осталось — они друг друга не отпустят, пока космос за грудной клеткой не вытечет из гнойных ран, а сердце о грудину биться в немом крике не перестанет. как бы не загнуться в этом подростковом максимализме, который никто из них не перерастёт.