Спи спокойно

Дима Побрацкий, со средней школы приспособленный засыпать на любой удобной и неудобной поверхности, не может отойти в царство Морфея чёртовых десять с половиной дней. И виной тому — одичавший от одиночества и печального существования призрак «главного заучки универа», как Олежу «ласково» обозвали в центральной газете пару лет назад. Первые пару дней полтергейст ведёт себя скромно и сдержанно (видимо, опасаясь за сохранность драгоценного конспекта в Диминых культяпках), но когда тот ясно даёт понять, что не против пойти на контакт и подружиться, призрачную голову рвёт на раз два. Олежу понять можно. Пусть Дима не считает себя дохрена энергичным и социальным человеком, но годами сидеть в четырёх стенах, не в силах быть услышанным даже местными тараканами, может свести с ума любого интроверта. Так что, преодолевая раздражение и усталость, после учёбы он покорно шатается с радостным призраком по улицам Москвы и пугает внимательных старушек разговорами с самим собой. Лишь по прошествии пары дней Олежа смущённо предлагает использовать наушники, если Дима, конечно, не ловит кайф от повышенного внимания к своей скромной персоне. Дима с ним соглашается. В общагу они возвращаются поздно вечером. Сил хватает лишь на вымученную попытку подготовить материал к завтрашнему семинару (в случае Димы, сохранить первую ссылку в гугле), а иногда и вовсе завалиться спать абсолютно неподготовленным. Ну как завалиться. Ну как спать. Укладывается Дима вымотанным на сто двадцать процентов из ста, но стоит отвернуться к стене и сомкнуть веки, спину прожигает настойчивым вниманием призрачных неживых глаз. Олежа спать умеет, Дима знает наверняка, но почему-то когда это действительно необходимо, сосед находит более увлекательное занятие. Он смотрит пронзительно и долго, словно пытается просканировать до самых костей, и Дима, хоть ты тресни, не выкупает причину происходящего. За ночь он много возится, выискивая удобное положение и сквозь щёлочку между прикрытыми глазами высматривая соседнюю кровать. От неё исходит мерное голубоватое свечение, Олежа лежит на боку, подложив ладонь под щёку, и Дима при всём желании не может поймать его за наглым подсматриванием. С приходом нового дня жизненные силы Побрацкого уменьшаются в противовес увеличивающимся мешкам под глазами. Олежа косит под дурачка и каждое утро, по пути в универ, обеспокоенно цепляется холодными пальцами за его локоть, внимательно следя за дорогой. И если поначалу Диму напрягало, теперь он сам суёт руки в карманы и приглашающе приподнимает локоть, думая лишь о том, как не зевать слишком широко и в каком магазине купить энергетик на первую пару. — Ничему тебя жизнь не учит, — качает головой Олежа, складывая тонкие руки на груди и подсаживаясь вплотную. Диму обдаёт промозглым потоком воздуха, к которому он, судя по всему, поневоле привык, находясь рядом с неживым соседом двадцать четыре на семь. — Тебя спросить забыл, — бормочет Дима, предварительно убедившись, что одногруппникам нет до него никакого дела. — Ты уже пережил одну клиническую смерть, хочешь ещё? — могильным голосом бормочут ему в ухо. Олежа не в духе ровно с того момента, когда на входе в универ Дима случайно столкнулся с Антоном. Всё с таким же идеальным прилежным Антоном. Мечтой половины девчонок и кумиром парней. — Чё ты завёлся на ровном месте? — вздыхает Дима, подпирая голову рукой. — Ну встретили и встретили, подумаешь. — Тут он скашивает глаза на притихшего друга. — Или не подумаешь? Щёки наливаются тёмно-синим, а кончик хвоста нервно подрагивает. — Ты что... тоже? — удивляется Дима, чувствуя непонятную обиду глубоко внутри. — Ч-что? — срываясь, спрашивает Олежа, и одного его вида хватает, чтобы картина происходящего сложилась в полной мере. Дима рывком допивает энергетик. — Тоже мне, объект для обожания, и что вы все в нём находите... — Вообще-то, он спас тебя от смерти! — негодующе восклицает Олежа, надувая впалые щёки. — Ну да, — Дима пожимает плечами, потряхивая жестяную баночку, — а вот тебя почему-то нет. Друг открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, а потом в сердцах восклицает: — Мудак! — и отлетает на противоположный конец аудитории, демонстративно уставившись в окно. К Диме тем временем подсаживается одногруппник и настороженно спрашивает, не словил ли пацан шизу, а то сидит, бормочет в пустоту, да глаза закатывает. Дима отмахивается. До вечера они с Олежей не разговаривают.

***

— Если хочешь знать, я всё ещё обижаюсь на тебя, — к ночи не выдерживает сосед, подлетая к Диме и нависая за плечом. — Ага, — без особого энтузиазма отвечает тот, продолжая бездумно скролить ленту новостей и широко зевать. Олежа запинается от бессильной ярости и сжимает руки в кулаки, отлетая к кровати. Диме кажется, что он слышит, как скрипят чужие зубы. Становится немного совестно. — Ладно, чувак, извини. Я сам не в настроении последние дни, ещё и ты со своим Антоном, которого я на дух не переношу. Олежа настороженно оборачивается через плечо и тихо спрашивает: — Почему? — По кочану! — по-детски огрызается Дима, но так же быстро успокаивается: — Мутный тип. Какое-то время друг молчит, осмысливая услышанное, а потом осторожно произносит: — Я думаю, ты не прав. Дима захлопывает ноутбук и со свистом разворачивается на стуле, щуря ярко-зелёные глаза: — Да что с тобой не так? Ты был в него влюблён или типа того?! — он сам не понимает, как повышает голос. Олежа отлетает, словно его откинуло вибрацией яростного голоса. Он соединяет указательные пальцы и низко опускает глаза, закусывая нижнюю губу. — ... или типа того... — глухо повторяет он. — Я тебе отвратителен, да? — У тебя первым пунктом в списке стояло засосать одногруппника, о чём разговор? Я же не дурак, — с непроницаемым лицом говорит Дима, резко поднимаясь и разминая спину. — Но честно, я не в восторге, что твой выбор пал именно на этого напыщенного индюка. Олежа робко улыбается его наполовину наигранной злобе: — Он не индюк, он был добр ко мне... когда остальные считали меня скучным и занудливым, он так не думал. — О-о-о, — приторно протягивает Дима, — как ми-и-ило. Вот только ты не можешь влюбляться только потому, что этот человек меньший говнюк, чем остальные, — и тычет пальцем в прозрачную грудь. Олежа вдруг улыбается так искренне и широко, будто Дима — лучшее, что случилось с ним в целой жизни. — Я – могу, а вот ты совсем не романтичный. Дима проморгался, надуваясь от обиды и бурча себе под нос, как старый дед: — Пф, не романтичный... не очень-то и хотелось. Подумаешь, был он добр к нему, блин. Да в мире столько нормальных парней! Это ж надо было выбрать! Подлетев к нему, Олежа делает круг, легко задевая Диму по руке невесомым хвостом: — В любом случае, мои чувства к нему давно в прошлом, если тебя это успокоит. — Да мне вообще наплевать, — больше сам себя уверяет Дима, с головой забираясь под одеяло. Олежа замирает у изголовья его кровати, смотря, как дергаются пряди отросших волос на Димином затылке. — Опять двадцать пять, — смущённо протягивает Дима, зарываясь в одеяло интенсивней, — чё ты на меня пялишь? — Так ты из-за этого не спишь? Побрацкий напряжённо выдыхает через нос, молчаливо подтверждая догадку и зажмуриваясь до искр перед глазами. Олежа тоже хранит молчание, заламывая тонкие пальцы и возвращаясь на свою кровать. А потом будто на что-то решается: подлетает обратно и ложится животом на нервный дёргающейся комок под одеялом. Дима ошалело высовывает голову. — Ты чего? — хрипло выдыхает, пробегаясь кончиком языка по пересохшим губам и смотря прямо в бледное смущённое лицо с расползающимся синим румянцем. — Теперь будешь отсюда смотреть? Олежа дёргает плечами: — Если разрешишь. А ты добрый, ты можешь разрешить... Дима понимает слишком быстро и краснеет тоже, а-ля маков цветок. Буквально заливается по самые уши и шею, отводя взгляд и осторожно пододвигаясь к стене, которая, кажется, и то теплее, чем призрак, с комфортом устроившийся на его груди. — Ты можешь лечь рядом и смотреть сколько угодно, лады? — Лады, — счастливо кивает Олежа, перекатываясь рядом и прижимаясь почти вплотную. Диме холодно, но разве он может позволить себе отодвинуться и разрушить то хрупкое, что образовалось между ними в эту тёмную зимнюю ночь? — Слушай, а ты можешь... типа... регулировать температуру своего тела? Задумавшись, Олежа мелодично смеётся, и Дима тихонько удивляется, что у парней в принципе может быть столь завораживающий красивый смех. Если не перезвон колокольчиков, то что-то очень похожее. — Я тебе не печка, ага, — хихикает Олежа, тыкая Диму в бок, — но могу попробовать, так и быть. Он напрягается, закрывает глаза и поджимает губы. Дима следит пристально и, нащупав под одеялом, осторожно перехватывает его руку в свою, сжимая пальцы и чувствуя, как те понемногу становятся теплее. — Эй, у тебя получается, — улыбаясь, шепчет он. — Ага... Постепенно Олежа теплеет, его тело словно наливается жизнью, и щёки уже не такие бледные, и глаза не грустные. Дима чувствует себя так, будто обнимает обычного человека. Он подбадривающе хлопает соседа по пояснице, и Олежа охает, выгибаясь, как кошка. — А теперь спи. И мне не мешай.

***

На улицу они выходят в благоприятном расположении духа. Мороз приятно колет открытую кожу, снежинки падают на ресницы и волосы. Дима довольно щурится и немного жалеет, что призрачный друг не может прочувствовать атмосферу в полной мере. Олежу это, кажется, нисколько не смущает. Он неспокойно крутится поблизости и периодически сжимает его локоть. — Ты сегодня больно возбуждённый, — хмыкает Дима, закуривая и втягивая горький табак самых дешёвых сигарет. — Я просто счастливый. Побрацкий понимающе кивает и протягивает руку, выжидающе смотря то на неё, то на смутившегося полтергейста. Олежа дёргает призрачным хвостом, одёргивает футболку и ловит чужие пальцы, сжимая, что есть силы. Дима удовлетворенно кивает, улыбается и прячет их руки в карман тёплой зимней куртки. Снег бесшумно опускается на его плечи и спутанные каштановые волосы.