Demons march

Не иди дальше, не ступай на землю голодных о́ни в холодную безлунную ночь. Здесь царит тьма, освещённая яркими плясками вселяющих ужас демонов с потерянной Цукиёми. Здесь человеческие сердца замедляют ритм, а призрачная хиганбана силится уцепиться за ноги, напиться тёплой крови, чтобы потом расцвести на чьей-то одинокой могиле. На Восточную Вальпургиеву ночь слетаются твари со всех округ, водят хороводы, разрывают на кусочки тела заблудших путников, предаются любовным утехам. Даже Онамадзу весело бьёт хвостом по земле и проплывает между стройных рядов демонов, выплясывающих свой Бон-одори под стать живым, чьё сердце можно уловить лишь в синхронной волне резких движений и поворотов. Среди демонов, призраков, среди мелких противных тварей, сбежавшихся со всех болот на празднество, кружится Цукаса. Глаза его безумнее глаз о́ни, а тело кажется таким гибким, что любая рокурокуби завистливо покачает длинной шеей, изгибая свою маленькую головку под самыми странными и неестественными углами. Цукаса пляшет, безумно улыбается, подпевает жутким завываниям демонов, больше похожим на предсмертный вой кровожадного зверя, нежели на праздничные песнопения. Едва ли можно заметить в творящейся огненной эпопее, что Цукаса держит кого-то за руку. Всё чаще мелькает рукав старомодного гакурана, а с ним и сжатая рука, вся в ссадинах и пятнах алеющей крови, так желанной демонами, что в бездушной пляске едва толстые змеиные языки не касаются заветного лакомства. С братом в быстром Бон-одори безвольно кружится Ханако. Рука Цукасы до того крепко держит его, кожа на ладони словно бы трескается от жара, а наружу вытекает вязкий жёлтый гной. Говорят, танцоры в дни Обона чувствуют присутствие усопшего родственника. До того связь между Цукасой и Ханако крепка, что в танце чувствуют они свои ещё живые тела. Цукаса не отпускает раскалённую руку, словно бы для него она холоднее руки покойника, а Ханако снова возвращается в ночь, освещённую красной луной, в которую его ещё звали Аманэ. Стоит Цукасе приблизиться, как всё тело вспыхивает нежеланным огнём, который опаляет кожу раскалёнными клеймами. Аманэ кружится, отворачивается, лишь бы лицо его перестало зудеть и адский запах горелой мертвечины ушёл из-под носа. «Цукаса, прекрати это», — едва выдавливает из себя дрожащие на губах слова Аманэ. «Ещё немного, братик!» — требует в ответ мальчишка. — «Ты ведь так давно не танцевал со мной». И Цукаса продолжает свой яркий танец, запутавшийся в в гнилых ветках ивы, пока Аманэ сгорает от каждого его прикосновения. Быстрые, невесомые поцелуи на которые переходит Цукаса любому демону покажутся мимолётной неощутимой прелюдией, но Аманэ сгорает от каждого. Глаза закатываются, тело качается из стороны в сторону по одной только воле Цукасы. Аманэ Юги, ученик и мечтатель со странными тайнами, хранящимися под лентой белого бинта, снова чувствует, как умирает от сотни вспышек внутри себя, мучающих почти бездыханное тело в ночь, когда луна исчезает. Между вспышками пестрит довольное лицо Цукасы, его страшные большие глаза, глаза ночной голодной твари. Аманэ снова возвращается к традиционной пытке, но теперь она выжимает из него весь гной и желчь с новой силой, в визгах пляшущих монстров и громком чавканье о́ни. Точно так же, как и тысячи дней назад он слышит звон колокольчиков, отмеряющих каждое новое движение. Жарко, душно. По рукам Аманэ струится горячая смола, пачкая Цукасу и алую землю, окрашенную кровью неизвестной путаны. Белки больших золотистых глаз краснеют, накапливая иссиня-чёрные капли в уголках. Аманэ не может больше говорить, челюсти словно бы окаменели и заросли пушистыми мхами, а за плотно сомкнутыми зубами рот и глотку заполняет горячая вязкая жидкость. Даже это не останавливает Цукасу. Он уже кружит в одиночку, насильно волоча брата в весёлом танце за собой. Лисы с длинными ушами и звонкими колокольчиками смеются и весело машут хвостами. На рассвете руки Цукасы наконец охладевают и Ханако больше не чувствует облезлой кожи на своём лице. Он в полубреду отплясывает последние движения, пока Цукаса разрывает горячее тело, оставляя на месте мёртвой кожи только клочки, просовывая руки под кожу брату. Ритуальный танец впускает его в чужое нутро и дарует вседозволенность. Это вивисекция живого мертвеца, поцелуи на рёбрах и острые клыки, впивающиеся в едва ли бьющееся сердце. Это тень, наплывшая на веки шифоновым платком. К концу подходит Бон-одори, танец, сжигающий мертвеца.