Самый громкий крик - тишина.

Pov СССР       Я шел по заснеженной аллее. Несмотря на то, что была середина марта, застывшая вода все валилась с неба, даже не думая прекращать. Но все же, на улице был плюс, а соответственно все это снежное царство волей-неволей начинало таять, образуя слякоть под ногами. На более-менее открытых частях дороги дул сильный холодный ветер, залезая за шиворот и занося туда назойливые снежинки. Одним словом, погода не из лучших. Примерно тоже самое было и у меня внутри. Уж не знаю, как будет лучше это назвать. Депрессия ли это? Или мне просто грустно? Одно я знал точно: сегодня не подходящий для улыбки день. Душе моей было от чего-то неспокойно. В голове все чаще начинался откровенный "сквозняк". Мыслей не было как таковых. Я просто шел вперед, вслушиваясь в звук собственных шагов и скрип снега под подошвой. Вокруг никого не было, даже машины не ездили. Мой скучающий взгляд печально скользил по окрестности, но в один момент, когда мне это надоело, я с тяжелым вздохом засунул руки в карманы своей шинели и уставился под ноги. Домой не хотелось, все равно там также пусто и одиноко. У моих детей уже собственная жизнь, они не нуждаются в заботливом и любящем бате. А мои старые друзья либо уже вовсе мне не друзья, либо имеют дела поважнее.       Так я бродил не один час, пока вдруг не услышал быстрые приближающиеся шаги. Подумав, что это какой-то прохожий, я было сделал шаг в сторону, как в меня со спины почти с разбегу врезались. Я слегка пошатнулся вперед, но устоял, а вот этот кто-то плюхнулся на дорогу. Ему повезло, что он упал на асфальт, иначе вся пятая точка у него была бы мокрой. Я поднял на прохожего взгляд и остолбенел. Передо мной, потирая лоб, которым, видимо в меня и врезался, сидел Третий Рейх. Но мой ошарашенный взгляд быстро сменился обратно на равнодушный, стоило ему только поднять голову. Я молча подал Тройке руку. Он в ответ с недоверием покосился сначала на жест доброй воли, потом обратно на мое лицо.       - Не бойся, я не кусаюсь, - Сказал я хриплым от долгого молчания голосом.       - И что с того? – Прошипел Рейх, оттолкнув мою руку и встав, - но раз уж я тебя встретил…       - Давай потом, - резко перебил я. Мне сейчас так не хотелось разговаривать ни о работе, ни о чем-либо другом. Поэтому я просто развернулся после этих слов и побрел дальше.       Немец – я чувствовал – удивленно уставился мне вслед. Через несколько мгновений он опомнился и догнал меня, теперь как-то даже обеспокоенно смотря на меня. Но, как ни странно, нацист шел молча. Единственным раздражающим обстоятельством, пожалуй, было то, что он все время всматривался в мое лицо, пытаясь, видимо, найти ответ на какой-то свой вопрос. Но через некоторое время и оно отпало, так как Рей опустил взгляд на дорогу, не найдя желаемого.       Так в тишине проходило время, а мы все шли в неизвестном направлении. Дуя нам в лицо, ветер постепенно делал из нас сугробы, так что иногда приходилось останавливаться и отряхиваться. Внезапно где-то справа раздался громкий чих. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся на своего спутника. Рей интенсивно потирал нос. Не говоря ни слова, я подошел и накинул на его плечи свою шинель.       - А как же ты…? – Спросил мой бывший друг, останавливая мои руки и снова обеспокоенно на меня глядя.       - Мне такая погода не страшна, не волнуйся. Я много лет жил в условиях посуровее, - спокойно ответил я, мягко вытягивая руки из его хватки.       Но только я хотел возобновить ходьбу, как мне в спину прилетел вопрос, которого я точно не ожидал, особенно от Третьего Рейха:       - Что-то случилось…?       Я остановился спиной к немцу. Вот какое ему дело? Мы больше не друзья. Этот, даже не знаю, как его лучше назвать, сам назвал меня своим врагом после стольких лет дружбы, а теперь интересуется, что со мной не так?       Мне стало тошно от всего, что во мне накопилось. Я устал. Но ведь на самом-то деле Рею не может быть хоть насколько-нибудь не плевать на меня. Я надеялся, что если сделаю вид, будто прослушал вопрос, он от меня отстанет. И поэтому, чуть повернув голову, просто хрипло сказал:       - Давай еще прогуляемся?       Но не тут-то было. Немец оказался настолько же упрям, насколько и я. Поэтому, обогнав меня, Рейх посмотрел мне прямо в глаза со словами:       - Я знаю, что с тобой не все в порядке. Расскажи и я сделаю все возможное, чтобы помочь.       - Ты ничего обо мне не знаешь, - грубо ответил я, сдвигая нациста с дороги.       Правда, не успел я и шагу ступить, как почувствовал, что меня кто-то удерживает за руку. В общем-то было не трудно угадать, кто именно меня останавливает. И вернее будет сказать, пытается удержать, так как я с легкостью мог выдернуть руку из его хватки. Но не делал этого. И, не известно на что надеясь, Рейх продолжил меня уговаривать.       - Пожалуйста, послушай меня, - начал он. И я стоял и слушал, - понимаю, я перед тобой виноват и ты имеешь право больше мне не верить. Но сейчас я искренне хочу помочь. Поверь, я все еще помню, каким ты был в детстве. Ты никогда так сильно не печалился и, тем более, никогда не был равнодушен ко всему вокруг. Даже во время нашей войны ты мог поднять настроение и боевой дух своим людям. И поэтому сейчас меня сильно напрягает твоя молчаливость. Я не могу поверить, что ты так сильно изменился с нашей последней встречи.       Немец сделал паузу, видимо, что-то обдумывая. Я же все стоял, опустив голову, и молчал, вслушиваясь в голос за спиной.       - Ты когда-то согрел меня светом своей души, помог не стать игрушкой в руках отца. И теперь я хочу вернуть это тепло тебе. И мне все равно, что это может быть только свечкой против бурана и сорокаградусного мороза. Позволь помочь и я обещаю, что это останется только между нами.       Тут-то моя «маска»распалась окончательно. Я не сразу понял, что по моим щекам бегут тонкие водяные дорожки. Напряженные до этого плечи опустились, а ноги стали подгибаться.       Никогда я еще не чувствовал себя настолько одиноким: в детстве мы с Рейхом были не разлей вода, в юности в мире происходило слишком много событий одновременно и отвлекаться на чувства было некогда, на войне тоже было как-то не до этого. А сейчас мирное время. Время, когда я с ужасом осознал, что больше у меня никого не осталось, что я больше никому не нужен…       Заметив мое состояние, Рейх потянул меня в сторону моего дома, приговаривая:       - Пойдем, горе ты мое луковое, а то увидит кто – потом объясняться надо будет.       Когда мы уже подходили к дому и я немного успокоился, Наци, осторожно смотря на меня, добавил:       - Прости, мне было лучше вообще не заводить тот разговор…       - Нет, - твердо ответил я, - лучше так, чем на собрании или перед детьми.       Дома немец посадил меня за стол в кухне и сделал нам обоим чаю. Я с горем пополам все ему рассказал, взяв с него обещание никому не говорить. Несколько минут мы посидели молча, допивая чай. И вдруг моему бывшему врагу что-то стукнуло в голову.       - Скажи, Союз, ты еще играешь на гитаре? – Спросил он с огоньком в глазах.       Я медленно кивнул, откровенно не понимая к чему он клонит.       - Давай что-нибудь споем, как в старые добрые? – Тут уж я все осознал.       - А почему нет? Думаю, если поднапрячься, я даже несколько старых песен вспомню.       Кажется, именно с того момента, когда немец врезался в меня день начал клониться в лучшую сторону. Я уже не мог сказать, что Рейх мой враг, но, конечно, до друзей нам тоже далеко. Весь оставшийся вечер мы провели вспоминая юность, распевая песни нашей молодости, рассказывая, что есть в настоящем, и мечтая о будущем.