Горный юг, весенний месяц

Хиджиката не любит болтливых людей. Их красивые речи красивы только на первый взгляд, а пространные размышления слишком легко ломаются о действительность. Иногда весело смотреть, как болтуны пытаются перевернуть свои старые слова, чтобы те соответствовали новой реальности. Но чаще подобное попросту злит. И как можно доверять тому, кто изменяет самому себе? Яманами сначала показался Хиджикате таким же. Странным незнакомцем, которому втемяшилось показать себя в захолустном додзё. Сказал, что хочет видеть Кондо. Хиджиката думал, что видит насквозь его хитрые многоэтажные выражения и знает, что тот хочет с Кондо не увидеться, а сразиться. В бою с Соджи Яманами показал себя и правда превосходным мечником. А потом почему-то остался в Шиейкане. Проникся к Кондо после все-таки состоявшейся встречи? Хиджиката терпел Яманами. И изучал его. Он казался… честным. При всей болтливости не изменял себе. Говорил то, что действительно считал правильным. Просто говорил красиво и как будто не мог иначе. Его сложные выражения чем-то напоминали Хиджикате стихи. И это тоже злило. Красиво говорить в стихах — куда не шло, но это можно было понять и принять. Использовать вместо бумаги саму жизнь? Слишком… расточительно. Излишне красиво. И оттого почти искусственно. Но стихи были четкими. Красота и скрытые смыслы были заключены в выверенную форму. Ни одного лишнего знака, если только он и правда не необходим. Чтобы красиво писать, надо суметь расширить границы, не ломая их. Потому стихи так хлёстки и прямы при сотне скрытых смыслов. Слова Яманами существовали вне границ. Он мог увлечься и говорить, пока хватит сил. Мог воспринимать беседу как еще одно сражение. Считать слова оружием. И здесь Хиджиката, понимая правоту Яманами, не желал с ним соглашаться. Стихи были его отдушиной. Способом разговора с собой, выражения мыслей, желаний и целей — всего, связанного со стремлением стать воином даже не по названию, а по сердцу. Они были и чем-то сокровенным, чем не пристало делиться. Стихи Хиджикаты предназначались для самого Хиджикаты. Слова Яманами — для его собеседников, которые в разговоре порой превращались в противников, и которых необходимо было убедить. Но ни Хиджиката, ни кто-то еще из Шиейкана, так и не становился врагом, несмотря на все разногласия. В ответ Хиджиката тоже не искал ссор. Они притерлись друг к другу. Привыкли находиться рядом. Привыкли доверять, не распаляться из-за разности мыслей. Общий круг, общие цели… Приглашение присоединиться к Рошигуми показалось удивительным шансом, но таким правильным продолжением для всех них. Хиджиката понял вдруг, что этого и можно было ждать от Яманами. А потом они вдруг поменялись местами. Он, Хиджиката, стал выстраивать многослойные конструкции из самой жизни. Вербовать новобранцев кого — честью послужить стране, кого — шансом порвать с прошлым, кого — всего лишь деньгами. Он не строил иллюзий: новому отряду были нужны люди, и достать их требовалось любой ценой. А Яманами будто стал еще большим идеалистом. Он принял Устав, участвовал в устранении Серидзавы. Но со временем стало заметно, что ему не слишком-то уютно в отряде, который становился известнее, крупнее, значимее. Ему были не по душе те компромиссы, на которые приходилось идти ради достижения маленьких и больших целей. Когда знал правду про Икеда-я, когда видел, что охрана убивала арестованных ронинов в тюрьме во время пожара… Когда бакуфу раз за разом показывало свои худшие стороны и почти кичилось ими как необходимостью. Хиджиката тоже знал обо всем, но смирился как с тем, что невозможно изменить. Что можно только принять и не давать этому знанию отравлять жизнь, не позволить сбить с пути. Но Яманами все меньше оправданий находил и бакуфу, и себе. Как иронично — и этого человека, который был не готов соглашаться с несправедливостью, он посчитал сначала напыщенным лжецом. А когда Яманами сделал то, чего требовала его попавшая в ловушку из чувств и долга совесть - ушел, Хиджиката вдруг слишком четко понял, что тот и не менялся никогда. Остался таким же, каким был с самой первой встречи: готовым поставить жизнь и честь на то, что считал единственно правильным.