Вместе

Палата была смертельно-бледной и пахла хлоркой; снаружи об стекло билась назойливая муха. Часы на прикроватном столике показывали пять утра. Хриплый кашель разорвал мрачную тишину комнаты. Она открыла глаза. – Я думал, что потерял тебя. Он сидел в кресле, стоящем в метре от кровати. Хан был угрюм и подавлен. После того, как ему сказали, что жизнь Жизель вне опасности, он позволил себе скатиться в уныние. – Никогда не смей жертвовать собой ради меня. Он встал и вышел из палаты, а Жизель снова провалилась в пустоту. В следующий раз она очнулась ночью в совсем другой комнате. Было влажно и очень жарко, ей становилось страшно и трудно дышать. Как будто из далека, слышался писк какого-то прибора, видимо призванного следить за её состоянием. Что ж, оно было хуже некуда. Дверь распахнулась, громко хлопнувшись об стену. Это был Брайан – бояться было нечего. Хотелось лишь сказать ему идти к чёрту, ведь она так хотела спать. Писк становился все громче и громче. – Чёрт! Брайан был явно чем-то недоволен или напуган. Верно, Хан оторвет ему голову, когда проснется и увидит его в их комнате. Хан. Его не было рядом. – Это было глупо – привозить её сюда, – проворчал чей-то смутно знакомый голос, – Ей нужен уход, которого вы не можете ей дать. – Хану тоже нужен уход, он уже несколько недель ночевал в больнице, – а это был Брайан. – Хан, – скрипуче стонала Жизель. – Тише, – прошелестел знакомый голос, убаюкивая. В руке кольнуло, а она провалилась. Снова. «Пора с этим заканчивать», – подумалось Жизель напоследок. Она уже не помнила, сколько раз просыпалась, но Хана больше не было рядом. Первый раз, когда она пришла в себя, казался сном. Иногда она как будто ощущала прикосновение к своей руке, но открыв глаза, ей требовалось время, чтобы сфокусировать взгляд и побороть головокружительное ощущение, утягивающее в обморок. А когда зрение прояснялось, никого не было. Однажды ей послышался голос Романа, он был зол. Очень зол. А ей хотелось попросить его заткнуться. Он говорил что-то вроде: «Поговори с ней, трусливый говнюк!» Было очень неприятно от того, что Роман сквернословил при ней, и гнев вскипал внутри неё так, что мерзкий прибор запищал и оповестил рядом стоящих мужчин. Потом дверь хлопнула. – Ok, детка, ты не расстраивайся сильно, он ведь всего лишь мужчина, – насмешливо говорил Роман, – трусливый жалкий мужчина. Жизель хотелось наорать на Романа, ведь это был её мужчина: пусть трусливый, пусть жалкий, но её. А какая-то обезьянка не имела никакого права оскорблять её мужчину. Она снова чувствовала его прикосновение и не хотела открывать глаза, ведь он снова уйдет. – Я знаю, что ты проснулась, – сказал её Хан, но, кажется, вовсе и не её. У этого Хана был хриплый надтреснутый голос, будто он только что затянулся первый раз в жизни. – Я не спас тебя. Она бы никогда не подумала, что голос её Хана может звучать так. – Я тебя спасла. Она открыла глаза, голова больше не кружилась, а черные пятна не плясали перед носом. Хан, казалось бы, пил всё то время, что она его не видела. Типичное лицо алкоголика. Хотя, может он и правда пил все это время? – Ты можешь спасти меня сейчас, – ей хотелось заплакать, – ты себе просто не представляешь, как я сейчас нуждаюсь в спасении. Жизель действительно последние дни думала, как бы размозжить свою голову об какой-нибудь угол, так ей было плохо. Хотя вряд ли слово «плохо» может передать все то, что чувствовала она тогда, когда Хана не было рядом. Но она понимала, что ему нужно время, чтобы простить себя. Нет, ни черта она не понимала! – Ты ни чем не виноват, так что перестань жалеть себя! – теперь она уже плакала, – Ты нужен мне, трусливый говнюк! Теперь плакали они оба. Да, может мужчины и не плачут. Но это был её мужчина, который плакал, а потому все осуждающие могли идти к чёрту. Вскоре всхлипы утихли, а на душе стало спокойно. Если бы сейчас Жизель спросили, где находится её душа, то она ответила бы: «В руке, которую держит Хан». – Токио еще в силе? – власть над голосом ей еще не вернулась, потому вопрос был произнесен еле слышно. Но он услышал. Он всегда её услышит. – А как ты думаешь, – он улыбнулся, как мальчишка, впервые за долгие, слишком долгие, недели, – где мы? За окном светился вечерний Токио, а они жили вместе.