The Most Beautiful Lie

      — Я прекрасно понимаю, что на первый взгляд эта идея может показаться нелогичной. Как и в случае с большинством элементарных принципов психологии, которые появляются на протяжении столетий утомительной научной работы, есть много правдоподобных способов охватить её смысл, независимо от намерений автора, — начал профессор Джисона баритоном, таким же медленным, как льющийся мёд, ссылаясь на цитату, проецируемую на экран позади него. Джисон прищурился, зрачки его сужались вокруг белой полужирной цитаты Паскаля: «Встань на колени, помолись, и ты поверишь».       Конечно же, это нелогично, — Джисон смущённо усмехнулся, скрестив руки на груди, словно защищаясь.       Мужчина лет под сорок, лицо его профессора понимающе сияло под длинными флуоресцентными лампами, прикреплёнными к потолку. Джисон мог бы поклясться, что их глаза встретились на короткое мгновение, как раз достаточно долго, чтобы передать его замешательство, прежде чем рот мужчины изогнулся в гладкой улыбке, подчёркивая морщины в уголках губ. Хан опустился ещё ниже в своём кресле, тупые ногти впились в бока, когда он оглядел редкие тела студентов, разбросанные по всему лекционному залу, некоторые из которых были так же смущены, как и он, некоторые в первых рядах нетерпеливо кивали. Джисон закатил глаза, выдохнув воздух из поджатых губ, прежде чем снова взглянуть на профессора.       — Это может быть полезно в попытке понять, как развивается формирование веры. Если вы специализируетесь на маркетинге или бизнесе, я рекомендую вам вернуться к Паскалю, когда у вас будет время. Если вы хотите продать продукт, вы должны сначала продать людям привычку. Тогда у вас будет мгновенная клиентура. Но для наших целей мы не будем изучать, как обычно формируют человеческую веру. То, что мы хотим понять, — это поведение человека. Я думаю, что мудрость Паскаля заключается в предположении, что человеческая природа более податлива, чем нам казалось. Может быть, мы сможем изменить людей, если начнём с изменения их привычек. Я не говорю, что вы должны согласиться с ним, мы, безусловно, столкнёмся с психологами, которые считают иначе. Может, вы думаете, что ваши идеи формируют мир больше, чем мир формирует ваши идеи. Какая часть нашего поведения продиктована интеллектом, а какая — просто автоматична? В любом случае, требования к этому курсу включают в себя компонент стажировки, и поскольку большинство из вас уже были размещены, я хотел бы, чтобы вы держали сегодняшнюю лекцию в виду в течение следующих двенадцати недель. Некоторые из вас встретят людей в лучшие дни их жизни. Другие увидят их в самом худшем виде. Не имеет значения, в какое место вас направят. Вы там главным образом для того, чтобы наблюдать, поскольку это лежит в основе поведенческой психологии. Обратите внимание на то, как люди могут измениться всего за три месяца в зависимости от их конкретных обстоятельств. Могут ли люди измениться? Или есть вещи, которые никогда не изменятся?

***

      Ледяная чашка кофе, крепко зажатая между пальцами Джисона, медленно кружилась, пока он пытался смешать в ней шестую чайную ложку сахара. Он был в одной чайной ложке от того, чтобы превысить рекомендуемую ежедневную дозу для своего возраста и роста, как любезно указал Чан несколько недель назад, пытаясь вырвать у него напиток, насыщенный сахаром. Это не помешало Джисону всё равно выпить его, только теперь ему пришлось тайком пронести его в их общую спальню и пить близко к замороженному, чтобы скрыть запах вареного.       Всего лишь в 4 часа дня в четверг, как и в любой другой, он выпивал свою третью чашку. Ему нужно было не заснуть до полуночи, чтобы он мог продолжать организовывать и редактировать видеоклипы, усеивающие его жёсткий диск. Они были частью проекта для другого из его классов психологии, где он должен был сравнить и противопоставить разных людей, делающих те же самые микро-выражения.       Любовь Хана к своей специальности постепенно уступила место необходимому набору рутинных действий, таких как дыхание и кофе. Сначала он вдохнул, потом сделал глоток, пока его кружка не опустела, а лёгкие не наполнились. Эти двое постоянно менялись местами — пустые лёгкие на полные чашки, и где-то между ними терялись и никогда не находились его мечты.       Первоначально он специализировался на музыке, но уже некоторое время боролся со своей зависимостью от кофе. Однажды он пошёл к психотерапевту, которого рекомендовал ему Чан, но в конечном итоге отменил будущие встречи после того, как она предположила, что причина одержимости Джисона своей работой и школьной жизнью заключалась в том, что он пытался заполнить пустоту в своей личной жизни.       Сама мысль об этом приводила его в бешенство. Но это случилось два года назад, и тогда у Хана было мало терпения. Он мог бы сказать, что психотерапевт чувствовала себя виноватой, посвятив себя спасению Джисона от самого себя в тот момент, когда она увидела его, но Джисон нашёл большое убежище в бесконечной груде школьных заданий, возвышающейся на его столе, чем кто-то, кто тычет в правду, утопающую в литре кофе и сливок. Именно в тот день он решил изменить свою жизнь и вместо этого изучать психологию. Возможно, понимая других, он мог бы прийти к пониманию самого себя. Также не помогало и то, что большая часть его души хотела стать детективом, идущим по стопам отца.       Взглянув на вершину сахарной горы, выглядывающую из-под тёмного болота его холодного напитка, Джисон надеялся, что его следующий напиток будет теплее, как только Чан уйдёт на свои ночные занятия в шесть. Его попытки потянуть за верёвочки оказались не слишком плодотворными. Чем больше он узнавал о людях, тем меньше понимал их.       Внутри у него, несомненно, нарастала горечь, годы превращали глаза в печальные полумесяцы, отражённые на поверхности коричневой жидкости. Эта печаль сделала его лицо ещё более неузнаваемым, чем горы сахара. Возможно, его психотерапевт скажет, что он любит свой кофе — гнилостно сладкий, чтобы компенсировать зияющую горечь, пожирающую его изнутри. Джисон с апатичным вздохом рассеял свой голос, поклёвывающий его череп, прежде чем поднять чашку кофе, чтобы сделать ещё один глоток. Нерастворимая смесь горечи и зернистых кусочков сахара растаяла вдоль его горла, а от чашки на столе горело оставшееся пятно.       Как и в случае с этим пятном на его столе, он был уверен, что слайды PowerPoint, сделанные его профессором, оставили столь же стойкий отпечаток на его веках. Всякий раз, когда он пытался закрыть глаза, всё, что он мог видеть, были смелые, белые буквы или клипы стоических лиц, дёргающихся и выдающих свои намерения. Лица миллионов незнакомцев были выжжены в его радужных оболочках — Джисон был ошеломлён.       Он был социальной бабочкой всю свою жизнь. Всегда заботился о других больше, чем о себе, так что это казалось естественным переключением на изучение человеческого поведения. Но оказалось, что любить людей не всегда означает понимать их, потому что чем больше он их понимал, тем меньше любил.       Он провёл рукой по лицу, откинувшись на спинку стула ровно настолько, чтобы тот заскрипел. Чан был совсем другим — он начинал как студент факультета поведенческой психологии, прежде чем переключиться на музыку. Хан познакомился с ним на последней паре по музыке, которая была самой первой у Чана, а потом они стали соседями по комнате. Когда его спросили, почему он переключился, Чан сказал что-то вроде «человеческое поведение не может быть понято, остаётся только восхищаться».       — Пахнет кофе? — спросил Чан, выскакивая из ванной с застёгнутой не на ту пуговицу блузкой. Джисон хотел было сказать ему об этом, но был слишком занят разговором о чашке кофе.       — Нет, — пробормотал он. Чана это не убедило.       — Разве они не учат тебя, как распознать ложь? Твои пальцы всегда импульсивно подёргиваются, когда ты лжёшь. Хотя я бы не удивился, если бы это был просто кофеин.       — Я нервничаю по поводу завтрашнего дня, — пробормотал Джисон, пряча свою кружку. Чану не нужно было даже смотреть на него, чтобы убедиться, что это кофе. У него и профессора Джисона была такая же понимающая, но нежная улыбка.       — Тебе просто придётся делать заметки, верно? Это не должно быть слишком сложным.       — Тебе пришлось стажироваться в детском саду, Чан. Позволь мне напомнить тебе о том, что я получил. У меня какое-то жилое лечебное учреждение. Не дети, которые с трудом правильно пишут свои имена, и, узнав, что это неправильно, чтобы показать привязанность, дёргают друг друга за волосы. Моя работа не будет состоять в том, чтобы поддержать ребенка в его макаронном художественном проекте. Я буду изучать парней, которые находятся на самом дне, как минимум 15 часов в неделю. Они не хотят, чтобы я там был. Даже я… не хочу, чтобы я там был… Я просто не могу этого сделать, — Джисон вздохнул, звук был приглушён его руками, закрывающими лицо. — Может, мне не стоит становиться следователем, — добавил он, словно спохватившись.       — Я никогда не встречал человека, который не любил тебя. У тебя заразительная, дурацкая улыбка, а эти парни не бессердечны. Всё могло быть гораздо хуже. Я знаю одну девушку, которая проходила стажировку в психиатрическом отделении. Ей до сих пор иногда снятся кошмары, — Чан вздрогнул, вспомнив об этом, и покачал головой. — Я рад, что вернулся к музыке.       — Думаю, мне тоже следует это сделать.       — Не сдавайся, даже не попытавшись! — Джисон ненавидел, когда Чан разговаривал с ним, как учитель начальной школы, пытающийся внушить своему ученику какую-то жизненную вещь. — Считай это волонтёрской работой! — старший ободряюще улыбнулся, его глаза, как обычно, прищурились. Его руки обвились вокруг Джисона сзади, выхватывая из-за стола кружку, всё ещё наполовину наполненную кофе. — И я конфискую это.       Хан открыл рот, чтобы возразить, его плечи напряглись, но Чан уже давно бросился к кухонной раковине, чтобы вылить жидкость в сток.       — Но мне это было нужно… — заныл Джисон, слушая, как сток выпивает всё его содержимое.       — Стресс провоцирует стремление к быстрым решениям и старым привычкам. Тебе не нужен этот кофе, это говорит твой стресс, — беззаботно ответил Чан, с довольной усмешкой споласкивая чашку на болезненный стон Хана. — Когда-нибудь ты меня поблагодаришь.       — Нет нужды читать мне нотации. У тебя же теперь музыкальная специальность, помнишь? — он надулся, крутанувшись на стуле, который послушно заскрипел при этом движении, его незаконченный видеопроект приветствовал его крупным планом с чьим-то сморщенным носом. Это напомнило Джисону его профессора, когда он смеялся, или его мать, когда она была чем-то недовольна. Один и тот же жест может означать миллион разных вещей. Джисон снова почувствовал себя потерянным — как он должен был понимать поведение людей, когда он даже не мог понять своего собственного? Он понятия не имел, что его пальцы дёргались, когда он лгал, пока Чан не указал на это.       Хан издал изнурённый стон, голова болезненно ударилась о край стола, когда он попытался прижаться к нему лбом.       Может, он слишком остро реагирует; или, может быть, ему следует подумать о том, чтобы вернуться обратно в музыкальную специальность.

***

      Сооружение было совсем не таким, каким его представлял себе Хан. Он представил бетонные стены и колючую проволоку, охранников у входа, тёмные тучи, зловеще нависающие над площадью, и людей, готовых ударить его в лицо, как только он переступит порог.       Оно оказалось очень уютным — по обеим сторонам здания росли могучие старые деревья оксидендрум, птицы деловито щебетали и приветствовали проходящих мимо людей. Внутри было несколько этажей, на первом из которых располагался кабинет наставника Хана. Ким Уджин — было написано в его информационном листке — комната №0497.       Коридоры были длинными, ванные комнаты и питьевые фонтанчики по обоим концам, офисы, как и Уджина всего в нескольких шагах друг от друга со стульями рядом, служащими в качестве зон ожидания.       Было уже далеко за полдень, и большинство людей вышли на обед, но Хан мог поймать горстку людей, прислонившихся к стенам или сидящих на стульях. Они не обращали на него никакого внимания, и Джисон начал чувствовать себя почти в своей тарелке.       Эта домашняя и уютная атмосфера вскоре закончилась, когда он, наконец, нашёл кабинет Уджина, собираясь потянуться к дверной ручке, когда его почти ударили в лицо дверью. Кто-то, кого он мог видеть только размытым пятном, столкнулся с ним, и его отбросило в сторону.       Человек с угловатым подбородком, но в остальном мягким и круглым лицом нёсся за этим человеком, его волосы были приглажены, а рукава клетчатой красной рубашки закатаны до локтей. Его голос был глубоким, но добрым, хотя в нём явно слышалось разочарование. Джисон предположил, что он, должно быть, был Уджином.       Причиной этого разочарования, а также человеком, который чуть не сломал нос Хану, был парень возраста Джисона, который выглядел так, как будто вышел из 90-х годов. Чёрная кожаная куртка свободно висела на плечах, c заклёпками на воротах. Потрескавшиеся губы, подкрашенные фиолетовым от дешёвого леденца на палочке; мятно-зелёные кеды «конверс». Сквозь столь же свободную бордовую футболку Джисон мог разглядеть выступающие ключицы, изгибающиеся в глубокие тени под светом ламп в коридоре.       — Ты мог хотя бы извиниться! — проворчал Уджин, указывая руками на Джисона.       Парень в кожаной куртке бросил на Джисона ледяной взгляд.       Хан хотел свернуться в клубок и исчезнуть.       — Не моя вина, что он встал у меня на пути.       Наставник вздохнул, приглаживая ладонями волосы.       — Ты говоришь это только потому, что злишься. Ты же не всерьёз это говоришь.       Глаза Джисона метались туда-сюда между двумя незнакомцами, пока брови парня не нахмурились, а глаза не сузились, глядя на Уджина.       — Пожалуйста, приходи завтра ко мне в офис. Хорошо, Минхо? — спросил Ким мягким, но твёрдым голосом. Плечи Минхо заметно опустились, прежде чем он бросил последний взгляд на Хана, нижнюю губу прикусили зубы, а затем он ушёл. Джисон почувствовал, как у него перехватило дыхание от этого взгляда.       Шаги Минхо эхом отдавались в коридоре, когда он направился к выходу, звук закрывающихся стеклянных дверей отражался от стен. Уджин и Джисон смотрели ему вслед, пока он не исчез вдали, а затем повернулись друг к другу.       Плечо Хана болело от столкновения, поэтому он провёл рукой по больному месту, встретив извиняющийся взгляд на лице старшего.       — Мне очень жаль… Ты случайно не Джисон? Я Уджин.       Джисон кивнул, снова почувствовав себя непринуждённо, и дружеская улыбка появилась на его лице, когда они пожали друг другу руки.       — И тот парень…? — с ухмылкой спросил блондин, указывая головой на выход.       — Минхо. Он просто прелесть.       — Да, — пробормотал Джисон, его глаза задерживались на листьях, которые время от времени проносились мимо стеклянной двери вместе с ветром. — Это я и сам вижу.       — Нет, правда, — усмехнулся наставник, приглашая их войти в свой кабинет и указывая на один из стульев, где должен был сидеть Хан. — У него очень много злости. Иногда мне трудно представить себе его мотивы. Он почти не разговаривает, когда дуется. Просто игнорирует или смотрит на тебя так, словно хочет пнуть тебя в живот.       — Мне кажется, я знаю этот взгляд, — ответил Хан, вспомнив взгляд Минхо, когда они столкнулись. Одно только воспоминание об этом заставило его снова задрожать, хотя к этой дрожи примешивалось что-то ещё, что-то странно тёплое.       — Он не так плох, как кажется. Иногда бывает немного трудно понять его причины и мотивы, но они у него есть. Он живёт по своим собственным правилам, — пробормотал Уджин в оцепенении. Он явно любил того, кем был этот парень Минхо. Джисон задался вопросом, заслужил ли Минхо такую привязанность, или у Уджина просто было такое большое сердце, что даже Минхо мог поместиться внутри.       Хан сжал свои бёдра вместе, руки неуклюже упали на колени, когда он прочистил горло, не зная, что сказать. Он недостаточно хорошо знал Минхо, чтобы согласиться или не согласиться. Уджин понял намёк.       — В любом случае, добро пожаловать в нашу программу! Прости, что всё так началось.       — Всё было не так уж и плохо. Вообще-то мне нравится этот район.       — Ну, а чего ты ожидал? Тюрьму?       Жар поднялся к щекам Джисона от этого вопроса, когда за ним последовал сердечный смех Уджина.       — Это место совсем не такое. Некоторым людям, таким как Минхо, просто нужно какое-то руководство. Я его наставник уже больше года, с тех пор как он переехал в город. В детстве у таких мальчиков, как Минхо, возникали вопросы, на которые они не могли найти ответов, поэтому они приходили к неверным выводам о мире. Философия нашей программы заключается в том, что никто не является изначально плохим. Мы работаем с правонарушителями и молодыми людьми, которые были осуждены за мелкие правонарушения или находятся под угрозой осуждения. Тебе не нужно беспокоиться, ты встретишь здесь многих хороших людей.       Если Уджин имел в виду заносчивых плохишей с эстетикой 90-х годов, то Хан подумал, что он прав.       — Я уже работал с вашим колледжем раньше, так что знаю, что ты здесь, чтобы помочь и понаблюдать за некоторыми из наших клиентов. Мы подключаем их к возможностям общественных работ на испытательном сроке или вне его, помогаем им найти работу, подать заявление в колледж и предлагаем консультационные услуги. Многое из того, что здесь делают стажеры, — это исследования, но ты также можешь помочь нашим клиентам подготовиться к своим важным дням, например, сопровождать их на собеседование. Иногда похороны, — пробормотал Уджин, печаль вспыхнула в его глазах, когда они опустились вместе с губами. Сердце Хана упало. — Есть соглашения о конфиденциальности и правила, которые мы должны выполнять, но кроме этого, сегодня будет довольно скучный день для тебя, — сказал мужчина с вежливой улыбкой, продолжая вытаскивать папку, достаточно большую и тяжёлую, чтобы держать её двумя руками. — Это не займёт много времени. Я могу познакомить тебя с некоторыми наставниками позже, если ты заинтересован.       Ким не был полностью прав во всём — хотя остаток того дня прошёл без происшествий, казалось, что это заняло целую вечность, и Хан не был заинтересован во встрече с другими наставниками. Он хотел начать работать и узнать о тамошних клиентах. Может, более заинтересован в изучении конкретно Минхо.

***

      После его первого дня не проходило ни одного дня без происшествий.       Через две недели после начала своей практики Джисон пришёл посмотреть, как Уджин спорит с Минхо в коридоре перед кабинетом этого человека, почти как в первый раз, когда он встретил их.       — Я уже сказал тебе! Сколько ещё раз ты хочешь, чтобы я это сделал? Я этого не делал! — закричал Минхо в лицо Уджина, подняв руки высоко вверх.       — Мне очень жаль, Минхо, но это не первый раз, когда такое происходит.       — И что же именно произошло? — вмешался Хан, и некоторые трения между Уджином и Минхо немедленно исчезли. Вор отвернулся от них, нервно проводя пальцем по волосам, в то время как Ким облизал губы, прежде чем ответить.       — Минхо подрался с одним из парней.       — Из-за чего?       — Он обвиняет Минхо в краже своего бумажника.       Джисон взглянул на Минхо, поражённый парой умоляющих глаз. Он привык видеть Ли сердитым, самодовольным, даже насмешливым. Но на этот раз сердце Джисона пропустило удар, его взгляд упал на губы другого парня, ободранные до крови.       Он думал, что Минхо был привлекательным парнем с того момента, как увидел его. Но только сейчас он обратил внимание на большие, как у лани, глаза; губы, пухлые и алые, как розы в самом расцвете сил. У Минхо были взъерошенные светло-каштановые волосы, соответствующие его глазам, контрастирующие с золотыми прядями Джисона. Он был темнотой для света Джисона, что было озадачивающей идеей, учитывая, что Хан боялся темноты.       Он знал, что Уджин, вероятно, задавал Минхо этот вопрос более чем достаточно раз, но ему хотелось самому увидеть его реакцию.       Поэтому он спросил:       — Ты это сделал?       Минхо закатил глаза, сопровождаемый сдавленным звуком где-то между воем и рычанием.       — Нет. Но кто мне поверит? — он усмехнулся. Уджин открыл рот, чтобы что-то сказать, его указательный палец поднялся, но остановился на полпути, когда он попытался возразить. Последовало лишь молчание.       Джисон нахмурил брови.       Он верил Минхо.       — Кто внутри? — спросил он у Уджина, кивнув головой в сторону кабинета.       — Другой парень. Чанбин.       — Дай мне с ним поговорить, — сказал Хан, взяв папку из рук Уджина и открыв её, чтобы просмотреть содержащиеся в ней файлы.       Несколько случаев порчи общественной собственности. Склонен выражать неповиновение авторитету, но защищает друзей и членов семьи.       — Подожди, что? — прохрипел Ким.       — Может, если это будет кто-то его возраста, он будет более склонен открыться и сказать правду.       Уджин быстро глянул в сторону, обдумывая предложение Джисона, прежде чем снова взглянуть в его затуманенные от усталости глаза.       — Как хочешь. Такое дерьмо постоянно случается, — сказал он, вздыхая в свои руки, прежде чем отступить в сторону.       Минхо изогнул бровь, губы его дрогнули в ответ на это заявление, но он ничего не сказал. На этот раз он казался скорее обиженным, чем сердитым. Джисон не мог найти никакого утешения в этом осознании.       В конце концов, он вошёл в кабинет Уджина и обнаружил, что Чанбин сидит в кресле наставника, как будто это был он сам. Его ноги были перекинуты через стол, а пальцы сцеплены за головой.       Чанбин повернулся к нему, его губы были сжаты в неопределённом выражении. Рот и глаза вытянулись в прямую расслабленную линию, взгляд был внимательным. Он не удивился, увидев Джисона.       — Ты кто такой?       — Интерн, — ответил блондин, тихо закрывая за собой дверь и наблюдая за реакцией Чанбина. — Меня зовут Джисон.       Чанбин не двигался; руки были у него за головой, оставляя грудь и лицо незащищёнными. Это был знак доверия, и это было хорошо, потому что чем больше он не беспокоился, тем легче было Хану обмануть его.       — Я слышал, что кто-то украл твой бумажник.       — Да, — коротко ответил Чанбин, его верхняя губа поднялась в рычании. — Это был Минхо.       — Откуда ты знаешь, что это был он?       — Потому что я видел, как он это сделал.       Джисон не был слишком убеждён.       — Ты можешь мне рассказать, как это случилось?       — А ты как думаешь? Я ждал Уджина, потом он сел рядом со мной, сунул руку в мой карман и попытался выхватить его.       Глаза Чанбина были жёсткими и непроницаемыми. Выглядело как хрестоматийный пример презрения.       — А раньше Минхо не крал твой бумажник?       Впервые с тех пор, как они встретились, взгляд Чанбина переместился. Он слегка отвёл взгляд от Джисона, прежде чем снова взглянуть на него.       — Много раз.       — И как он это делал?       Глаза Со снова поползли в сторону.       — Точно так же. Он мог залезть в мой карман, пока я был занят или слушал музыку, а затем вытащить его.       Он то и дело прерывал зрительный контакт, вынимая руки из-за головы, чтобы выпрямиться в кресле.       Он говорил быстро, голос звучал на тон выше. Он всё ещё злился, но уже не так, как вначале.       — Не мог бы ты сказать мне, что еще делал сегодня? С самого утра и до сегодняшнего момента?       — Что?       Джисон ободряюще улыбнулся и помахал рукой.       — Это стандартный вопрос, который я должен задать, извини.       — Ах, понятно… Утром у меня была общественная работа, а потом я обедал.       — Ты видел Минхо до этого случая?       — Что? Да… В ванной комнате.       — Утром или когда пошёл обедать?       — Что? Ах, это было утром.       — А когда ты видел его во второй раз, где он был?       — Что за второй раз?       — Когда он украл твой бумажник. Разве не так? Ты видел его однажды утром до обеда, а потом после обеда, когда он украл твой бумажник.       — Верно, — Чанбин сглотнул, прочищая горло от кашля. Глаза Хана сузились. — Он был в коридоре, вероятно, ждал кого-то, я не знаю.       Блондин достал из кармана ручку, делая вид, что делает какие-то заметки, пытаясь сбить с толку Чанбина.       — А что ты делал всё это время?       — Я… — он пробормотал, — пошёл пить из фонтана дальше по коридору.       — В коридоре был кто-то ещё?       — Да… Я видел нескольких людей. Друзья и все остальные.       — Ты сразу понял, что это Минхо?       — Блять, да! Только он осмелится на это.       Джисон оторвал взгляд от бумаги, на которой что-то рисовал. Чанбин, казалось, держал много обид на Минхо.       — Просто чтобы убедиться, что я всё правильно записал, не мог бы ты рассказать мне всю историю ещё раз?       Мышцы вокруг губ Чанбина дрогнули. Он уже начал раздражаться.       — Как я и сказал… Я пошёл на общественную работу, потом-       — Вообще-то, не мог бы ты рассказать мне всю историю наоборот? Начиная с того момента, как он украл твой бумажник? Это та часть, которую я не смог уловить, — Джисон виновато улыбнулся.       — Я… — Чанбин сделал паузу, пытаясь вспомнить.       — Ты пил из фонтана.       — Да! Я пил из фонтана, занимаясь своими делами. Потом я почувствовал руку в кармане, где был мой бумажник, и поймал его!       — Но разве ты не говорил, что он полез в твой карман, пока ты ждал Уджина?       Глаза Чанбина расширились.       — Ты тупой? Я так и сказал!       — Нет, ты только что сказал, что Минхо полез в твой карман, когда ты пил из фонтана.       — Да! Я ждал своего наставника, попивая из фонтана!       — Но разве ты изначально не говорил, что Минхо сел рядом с тобой, а потом полез в карман? Возле фонтанов нет стульев.       — Э-это просто у меня язык запутался. Сидеть или стоять — одно и то же. Это не имеет значения.       Джисон кивнул, рисуя несколько клыков на наброске лица своего профессора.       — Ещё кое-что, и я уйду.       — Блять, наконец-то, — пробормотал Чанбин.       Хан щёлкнул ручкой, закрывая её, и положил обратно в карман. Чанбин заметно расслабился, откинувшись на спинку стула с вновь обретённой уверенностью.       — Минхо на самом деле не крал твой бумажник, — заявил Джисон, заставив Чанбина чуть не подавиться собственной слюной.

***

      Когда Хан вышел из кабинета, он увидел, что Уджин сидит на полу, прислонившись спиной к стене, уткнувшись лицом в ладони, а Минхо рядом с ним рассеянно смотрит в пол.       Ким заметил его первым, подняв голову.       — Как всё прошло?       — Чанбин лгал, — сказал Джисон уверенно, но спокойно, протягивая руку, чтобы помочь Уджину подняться, и тот с растерянной улыбкой принял её. Краем глаза Джисон видел, как голова Минхо взметнулась в их сторону.       — Подожди, это он тебе сказал?       — Пожалуй, можно и так сказать.       — Твою мать, — Уджин облегчённо усмехнулся, прижав руку к груди. — Слава богу… Минхо сказал, что больше не будет воровать. Я знал, что на этот раз всё будет именно так.       Джисон улыбнулся ему, чувствуя себя немного неловко от взгляда Минхо, прожигающего дыру в его голове сбоку.       Ким провёл рукой по волосам, прежде чем обнять Джисона за плечи.       — А как ты из него это вытянул?       — Я читал об этом трюке в одном из моих учебников по психологии. Я попросил Чанбина вспомнить настоящее воспоминание, чтобы я мог видеть, как он выглядит, когда говорит правду. Когда я спросил его о прошлых инцидентах, когда Минхо крал его бумажник, он продолжал смотреть в сторону, вспоминая о них. Когда он рассказывал мне, что Минхо сегодня украл его бумажник, он не отвёл взгляда. Он хотел видеть мою реакцию на его ложь. Люди, которые лгут, часто смотрят на вас в течение более длительных интервалов, потому что проверяют вашу реакцию и хотят убедиться, что вы им верите. Они не припоминают никаких воспоминаний. Это был красный флаг. И тогда я попросил его рассказать мне, что ещё он делал сегодня.       Уджин наморщил лоб, сжав губы между большим и указательным пальцами, глубоко задумавшись.       — Это имеет какое-то значение?       — Вовсе нет! — Джисон усмехнулся. — Но когда люди лгут, они обычно запоминают то, что собираются сказать. Они могут рассказать вам историю в хронологическом порядке. Но с реальными воспоминаниями всё по-другому. Ты можешь рассказать кому-то, как прошёл твой день в любом порядке, потому что ты знаешь его. Если ты говоришь правду, тебе не нужно ничего помнить. Поэтому я попросил его рассказать мне, что он делал сегодня — не по порядку. Простые случайные вопросы. Он был вынужден придумывать по пути новую ложь, а затем рассердился на меня за то, что я указал, что его история больше не складывается.       Наставник по привычке кивнул, хотя всё ещё был озадачен.       — Но зачем ему лгать?       Джисон одарил его ещё одной улыбкой.       — Это уж тебе решать, а не мне. Из того, что я смог понять, он думал, что Минхо был придирчив к кому-то близкому ему. Его файлы говорят, что он очень защищает своих друзей. Может быть, из мести он хотел втянуть Минхо в неприятности.       Щёки Минхо застенчиво покраснели от осознания этого, хотя каким бы ни было это осознание, он держал его при себе. Глаза Хана задержались на нём на некоторое время, не в силах отвести взгляд, пока он не услышал, как Уджин разразился смущённым смехом.       — А это ещё кто? — сказал он, открывая папку и находя в ней каракули Джисона.       — О, извини. Я просто старался выглядеть занятым.       — Ты мог бы записывать то, что говорил Чанбин.       — Я был напряжён, не суди меня слишком строго, — пробормотал он, чувствуя, как локоть Кима ткнул его в бок.

***

      — Как ты узнал, что это не я? — спросил Минхо, когда они выходили из здания, оставив Чанбина страдать от ярости Уджина. Джисон никогда не думал, что лицо Уджина может стать таким же красным, как тогда, когда он вернулся в свой кабинет.       Джисон вздрогнул, чувствуя, как холодный осенний воздух щиплет его за щёки, и поплотнее запахнул пальто. Как Минхо мог не мёрзнуть в одной только кожаной куртке?       — Ты сказал, что не делал этого, — ответил он такими простыми и лёгкими словами, как будто это была самая очевидная вещь в мире.       — Так ты просто… поверил мне? — спросил Минхо с полнейшим недоверием, и Хан не смог удержаться, чтобы не скривить губы в лёгкой улыбке.       — Почему нет?       Минхо от стыда опустил глаза и сжал губы, словно пытаясь что-то сдержать.       Джисон задался вопросом, было ли ощущение внутри его живота тем, что многие называли, бабочками. Миллион крошечных взмахов мягких крыльев, и мир, вращающийся вокруг него. Лицо Минхо не всегда было честным. Он часто был напряжён от невысказанного напряжения, скрывая больше, чем Джисон мог себе представить. Но сегодня он мельком увидел парня за маской, и ему понравилось то, что он увидел.       — Я — безнадёжное дело, — небрежно бросил Минхо. Его голос был удивительно ровным и монотонным, как будто он утверждал факт, который знал всю свою жизнь.       Блондин остановился на полпути. Ли опередил его на два шага, прежде чем повернулся, чтобы посмотреть на Джисона.       — Кто это сказал?!       Вор пожал плечами.       — Уджин.       — Уджин сказал тебе, что ты безнадёжен? Когда?!       — Не на словах, но я знаю, что он разочарован во мне.       — Это не одно и то же, Минхо, — Джисон с облегчением вздохнул, хотя всё ещё был обеспокоен. — Ты не безнадёжен. Поведенческая психология говорит нам, что люди могут меняться, — он попытался успокоить Минхо, вспомнив слова своего профессора, но в ответ получил лишь смущённый взгляд.       — Это то, что ты изучаешь?       — Да, и ещё музыку.       Он даже не был уверен, куда они идут, и с тех пор просто следовал за Минхо, поэтому он начал замедляться, в конечном итоге остановившись в трёх кварталах от того места, где они начали.       Прежде чем расстаться, они смотрели друг на друга, и вокруг них свистел ветер. Минхо стоял под нависшим над тротуаром деревом, его огненно-оранжевые листья падали ему на плечи и волосы. Джисон подавил желание пересчитать их.       — Я тоже неполный рабочий день изучаю музыку, но меня больше интересуют танцы.       Джисон не смог удержаться и пробежался глазами вверх и вниз по парню перед ним, только тогда заметив мышцы, выглядывающие из-под разорванных джинсов. Он сглотнул, увидев, что Минхо ухмыляется.       — Я… я вижу, — он запнулся, перекатывая камешек под ботинком, чтобы ослабить внезапную нервозность.       — Спасибо за сегодняшний день. За то, что поверил мне… тебе не нужно было этого делать, — прошептал Минхо, и чёлка закрыла ему глаза, когда он опустил голову, чтобы посмотреть на кучу листьев между ними. Он отшвырнул их ногой в сторону.       Сердце Хана затрепетало, впервые за долгое время он почувствовал себя хорошо, изучая психологию.       — Мы всегда говорим правду, даже когда лжём.       Минхо ухмыльнулся, красивая улыбка искривила его оленьи глаза.       — Это отсылка на «Лицо со шрамом»?       — Да, — признался Хан, улыбаясь в ответ тем, что Чан всегда называл его «дурацкой» улыбкой.       Затем он услышал хихиканье Минхо, и это тоже было впервые. По большей части он выглядел неприкасаемым и непроницаемым, Джисон даже не был уверен, что Минхо способен хихикать, но это был один из самых чистых, самых искренних звуков, которые он когда-либо слышал, как будто Минхо должен был быть счастлив и хихикать всё время. Хан заёрзал на месте, стоя посреди тротуара, и его захлестнула волна облегчения, когда он заметил, что Минхо делает то же самое.       — Ты ведь вернёшься на следующей неделе, да? Ты всегда здесь по понедельникам, средам и пятницам.       Джисон был удивлён, узнав, что Минхо обращал внимание на то, когда он был в здании. Он думал, что Ли будет последним человеком, который знает об этом. Ему каким-то образом удалось кивнуть сквозь шок, хотя и натянуто, почти неуверенно. Но для Минхо этого было достаточно.       — Тогда увидимся позже, — вор махнул рукой и молча повернулся. Он также, казалось, знал, что Джисон живёт в противоположном направлении, и Хан ошеломлённо смотрел ему вслед, на череп, нарисованный на спине его кожаной куртки со скорпионом, выползающим из отвисшей челюсти. Джисон нахмурился, увидев нездоровый вкус Минхо в моде, и пошёл в другую сторону.

***

      В следующий раз Джисон встретился с Минхо три дня спустя, но не на объекте. Хан ужинал с несколькими своими друзьями из тех времён, когда изучал музыку, и его поезд задержался. Он сел на экспресс после 11 вечера, что означало, что Хан должен был выйти намного дальше от своего общежития. Он не возражал, так как был в особенно отличном настроении, имея около пяти чашек кофе в своём организме. Всё это внезапно закончилось, когда он повернул за угол, заметив, что кто-то пишет граффити на стене одного из зданий суда в этом районе.       Этот кто-то имел фигуру, которую он теперь знал.       — Минхо? — прошептал он в темноту, даже не понимая, почему это так важно.       Минхо тут же обернулся, половина его лица была закрыта чёрной маской, но Джисон мог узнать его сквозь этот свирепый взгляд. Его ледяной взгляд чуть смягчился, как только он узнал голос Хана.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Джисон, глядя на кирпичную стену, покрытую бордовыми и чёрными чернилами граффити, на очертания скорпиона, обретающего форму.       — Это я должен был спросить у тебя, — прошипел Минхо сквозь маску, приглушённо, но всё же слышно.       — О, правда? Это не я порчу общественную собственность.       — Это его не портит. Мой друг был признан виновным и приговорён к двум годам в этом здании. Я просто пришёл напомнить им, что не забыл.       Джисон озадаченно уставился на него, и презрение в глазах Минхо, даже в этом тускло освещённом закоулке города, было более явным, чем дневной свет.       — Не думаю, что это хорошая идея.       Джисон чувствовал себя глупо, утверждая очевидное, но Минхо всё же сумел не согласиться.       — Иди домой, — рявкнул Минхо, встряхивая в руке баллончик с краской и пытаясь вернуться к работе, пока их не прервал пронзительный вой сирены полицейской машины.       Хан ахнул, и его глаза в панике готовы были выскочить из орбит.       Он не успел прокомментировать ситуацию, как Минхо схватил его за запястье и потащил за собой, отбросив баллончик с краской в сторону, на травянистую площадку, где она не отразилась бы эхом при приземлении.       Меньше всего Минхо хотелось, чтобы Джисон был арестован, но когда полицейские сирены завыли ближе, он раздражённо зарычал.       — Нам придётся бежать. Я надеюсь, что ты в хорошей форме.       — Знаешь, я вообще-то давно не-       — Побереги дыхание, — приказал Минхо, крепче сжимая Джисона, когда побежал, не оставляя младшему иного выбора, кроме как следовать за ним.       Блондин чуть не споткнулся о собственные ноги; он почти мог различить звук бегущих за ними полицейских, заставляющий его бежать быстрее, чем он думал, что это возможно.       Джисон не любил бегать, а Минхо заставлял его бежать быстрее, чем когда-либо. Он терпеть не мог попадать в беду и обычно делал всё возможное, чтобы избежать конфликтов. Но почему-то рядом с Минхо он не чувствовал ни стыда, ни страха.       — С тобой всё в порядке? — он услышал вопрос Ли, его глаза были сосредоточены на дороге впереди, и он не заметил, как Хан кивнул.        — Я… бывало и лучше.       Интересно, знает ли Минхо, куда они направляются? Он задумался, как часто Минхо приходилось убегать от полиции, чтобы оставить его равнодушным к звукам приближающихся полицейских.       Хан пытался запомнить повороты, которые они проделали по улицам и переулкам, чтобы он мог найти дорогу назад, но всё это оказалось бесполезным, когда Минхо привёл их в ту часть города, о существовании которой он даже не подозревал.       Минхо, вероятно, знал этот город лучше, чем Джисон или кто-либо из его друзей.       — Держи голову прямо, — сказал ему Минхо, прерывая его внутренний монолог. — Если они хоть мельком увидят твоё лицо, всё будет кончено. Только не оборачивайся.       Хан с трудом сглотнул. На улице было очень холодно, он не был одет для ночного спринта, но всё же хватка Минхо вокруг его запястья была очень горячей, и это оставляло его тёплым, несмотря на ситуацию.       В конце концов, Минхо резко повернул направо, протискиваясь между узким пространством двух высоченных жилых домов, заваленных граффити. Должно быть это место, которое вор знал лучше всего, а полиция меньше.       В конце переулка, даже под ногами у них, лежали высокие кучи мусора, а от запаха мочи и марихуаны Джисона едва не стошнило. Но он не мог этого сделать, когда пространство между ними было так узко, что он прижимался грудью к Минхо, а другой парень зажал ему рот рукой, чтобы тот не шумел.       Рука Минхо пахла цветочным лосьоном для тела, что было абсурдно, особенно в сочетании с силой его хватки.       Они смотрели друг другу в глаза, быстро, потом медленно моргая, когда услышали, что мимо них пробежала полиция, а их тела были скрыты в темноте переулка. Единственное, что мог видеть Джисон, — это глаза Минхо, отражающие тусклый серебристый лунный свет, его зрачки были так расширены, что почти поглотили всю шоколадно-коричневую радужку. Это была странная смесь тепла и холода, как его прикосновение или то, как он мог смотреть на людей.       Как только на улице стало тихо, и шаги офицеров исчезли, Минхо испустил дрожащий вздох. Джисон инстинктивно обнял Минхо, чтобы успокоить его, слишком поздно осознав, что они не были достаточно близки для чего-то столь интимного, хотя Ли, казалось, не возражал, когда его голова упала на плечо Джисона.       Они дрожали вместе, прижавшись друг к другу, из-за адреналина, медленно покидающего их, чтобы полностью поглотить то, что только что произошло. Джисон пытался думать обо всём, что он хотел бы сделать, если выберется отсюда живым, но единственное, о чём он мог думать, было то, как тело Минхо поднималось и опускалось в одном ритме с ним, и как привлекательно выглядел Минхо с потными волосами, прилипшими ко лбу.       Ли засунул палец под маску, чтобы опустить её вниз, дабы лучше дышать, открывая пару фиолетовых леденцовых губ, блестящих от слюны. Джисон пристально посмотрел на него, потом ещё немного.       На воре было на что смотреть, и каждая его часть была более великолепна, чем другая. Особенно его большие, выразительные глаза, заставляющие Джисона хотеть вытащить из него реакцию, чтобы он мог видеть их живыми и широкими снова. Эмоции, рассказывающие его историю, как страницы книги, которую переворачивают.       Джисон раздумывал, стоит ли ему сказать что-нибудь Минхо; может, отругать или поблагодарить, а может, и то и другое, но когда язык Минхо высунулся, чтобы облизать его собственные губы, и глаза с тяжёлым стоном закрылись, Хан полностью потерял ход своих мыслей.       Джисон откинул голову назад, прижавшись спиной к кирпичной стене, и уставился в звёздное ночное небо, стараясь больше не смотреть на Минхо. Но затем парень начал смеяться, торопливо и сладко, задыхаясь и громко, и глаза Джисона вернулись на его лицо, их глаза встретились.       — Ты быстро бегаешь, — заметил Минхо с усмешкой.       — Не могу поверить, что только что убежал от полиции…       — Это приятно, да?       — Боже, нет, — пробормотал Джисон, вовремя останавливаясь, прежде чем добавить, что, хотя попадание в неприятности не было приятным, попадание в неприятности с Минхо чувствовалось бодряще, и лучше, чем что-либо, что чувствовал Джисон в течение нескольких месяцев.       Лёгкий смешок Минхо сотрясал тело Джисона, когда их груди были так близко, и он боялся того момента, когда Минхо внезапно выскользнет из переулка, разрывая этот контакт.       — Я понятия не имею, где мы находимся, — пробормотал Хан, пытаясь догнать размеренные шаги Минхо.       — Не волнуйся, я доставлю тебя домой в целости и сохранности, — Минхо подмигнул, взявшись за руки вместе с Джисоном, когда повёл их прочь из района. Зелёные и бордовые скорпионы украшали почти каждое здание в поле зрения.

***

      Джисон получил звонок от Уджина в четверг. Во время этого разговора Ким сказал ему, что Минхо снова попал в беду, но на этот раз он поверил, что Минхо невиновен.       — Я всё ещё под впечатлением от всего этого трюка, который ты использовал на Чанбине несколько недель назад. Ты можешь использовать его на Минхо или что-то ещё, мне всё равно. Мне просто нужна твоя помощь, — объяснил он.       Минхо уже начал привыкать к присутствию Джисона, и через три недели Уджин разрешил ему прочесть досье Минхо.       Вообще, в нём почти ничего не было. Как оказалось, Минхо был не слишком разговорчив, когда речь заходила о его личной жизни. Уджин подозревал, что адрес, который они записали, тоже был фальшивым. Но тут и там было несколько интересных вещей. Неудивительно, что у Минхо был длинный список актов вандализма, хотя ничего, кроме граффити и разбитых окон. Он несколько раз переезжал из одного города в другой и говорил на нескольких языках. Он никогда не крал личных вещей или драгоценностей, только наличные деньги. У него была подработка в баре, который он никогда не называл, но этого было достаточно, чтобы свести концы с концами. Воровство и вандализм были для него хобби и своего рода отдушиной, с которой Уджин никак не мог разобраться. Возможно, Уджин дал Джисону файлы вора, чтобы тот помог ему вычислить Минхо. К сожалению, Джисон не был уверен, что справится с этой задачей, хотя и умирал от желания, пытался сделать это.       Он думал о Минхо каждый божий день. Всякий раз, когда он видел кого-то в кожаной куртке, его разум немедленно связывал это с Минхо без всякой видимой причины. Возможно, Хан просто надеялся снова наткнуться на него. Позже он возвращался с работы и учёбы, надеясь застать его за тем, как он вандализирует уличные здания, как в прошлый раз. Бывали дни, когда он мельком видел скорпионов, которых раньше не замечал, но было трудно сказать, были ли они новыми, или разум Хана только сейчас начал обращать на них внимание.       Когда Джисон вошёл в кабинет Уджина, он увидел Минхо, сидящего на столе с болтающимися ногами, и его рубашка была настолько свободной, что угрожала соскользнуть мимо плеча. Джисон улыбнулся про себя, отметив общую тему среди смутьянов — сопротивляться использованию мебели так, как положено.       Вор оторвал взгляд от своих колен, его лицо засияло при виде Хана, который почувствовал, как его сердце распухло от застенчивой, но игривой улыбки, появившейся на лице Минхо, когда он вошёл.       — Я слышал, что ты пытался взломать автомат с содовой, — сказал Джисон, глядя на отчёт, который вручил ему Уджин.       Минхо пожал плечами, склонив голову набок. Мозг Хана щелкнул, распознав вызов, брошенный ему вором.       — Тебе нужно контролировать свой гнев, — заметил он.       Минхо покачал головой, стилизованная чёлка закачалась от движения, прежде чем он поднял одну руку в направлении Джисона, жестом приглашая его подойти ближе.       Джисон сглотнул, его сердце бешено колотилось в грудной клетке, но к тому времени он уже знал, что лучше этого не показывать. Поэтому он одним движением руки отбросил бумаги в сторону, и стопка упала на другой стол, сопровождаемая резким стуком, от которого губы Минхо раскрылись в безмолвном вздохе.       Джисон любил моменты, когда ему удавалось застать Минхо врасплох, поскольку это редко случалось. Ещё больше ему нравилось, как ноги Минхо чуть-чуть раздвинулись, чтобы он мог спокойно стоять между ними.       Ли взглянул на него из-под опущенных ресниц, и каждая прядь волос отбрасывала на его щёки длинную тень от яркого и жаркого света прожекторов.       — Ты всё время попадаешь в неприятности, — беззаботно произнёс Джисон одними губами.       Минхо развёл руки, балансируя пятками на столе, что открыло его тело для уязвимости. Минхо не боялся и хотел, чтобы Джисон подошёл поближе.       — Может, чтобы я мог продолжать видеться с тобой, — поддразнил он, скривив губы в усмешке.       Хан прищурился и шагнул ближе. Дыхание Минхо на мгновение перехватило, когда Джисон принял вызов, что было хорошим знаком, если блондин хотел выудить из него хоть какое-то признание.       — Ты действительно сломал автомат? — спросил он, полностью сосредоточив своё внимание на каждом дюйме тела Минхо. Джисон ненавидел то, что его первые мысли были о том, как красиво вор сегодня выглядел.       — А что, если так? Значит ли это, что я смогу видеться с тобой чаще?       — Это означало бы, что ты попал в беду.       — Я люблю неприятности. Возможно, он съел мои монеты, не дав мне содовой.       — Будь честным, — прошептал Хан. — По крайней мере, со мной.       Взгляд Минхо упал на пол, щёки расцвели лёгким маковым оттенком. Сердце Хана затрепетало при виде этого зрелища. Он никак не мог привыкнуть к тому, что Минхо краснеет, и не думал, что когда-нибудь привыкнет.       — Это был другой парень.       Джисон не был уверен, почему, может быть, он был слишком отвлечён офисными огнями, танцующими в любопытных глазах Минхо, но он верил ему.       — Тогда почему ты взял вину на себя?       — Я уже сказал тебе.       — Чтобы ты мог увидеть меня? Серьёзно? — Джисон хихикнул, и звук его смеха затих, когда он заметил, как напряглись плечи Минхо.       — Разве ты не рад меня видеть?       Хан обдумывал все возможные ответы. Но это было бесполезно — он был ужасным лжецом.       — Я всегда рад тебя видеть, — признался он, — но не тогда, когда у тебя неприятности.       Глаза Минхо смягчились от этого признания, он обводил ими всё лицо Джисона, что-то ища. Возможно, он также пытался понять, лжёт ли Хан. Из них получилась бы интересная пара — оба пытались заглянуть друг другу в душу.       — Я хочу проникнуть в твою голову, — пробормотал Джисон. С такого близкого расстояния от парня пахло кожей и мятной жевательной резинкой — сочетание, быстро ставшее любимым.       Минхо что-то промычал в знак согласия.       — Ты не можешь.       — Но я должен это сделать, — Хан заявил это как нечто само собой разумеющееся, ссылаясь на свой проект. Он пристально посмотрел в глаза Минхо, чувствуя, как их пальцы естественным образом переплетаются.       Радужки глаз Ли были тёмными, как кожа, которую он носил, та же самая тьма, которая не давала Джисону спать по ночам в страхе перед неизвестностью.       — А ты знаешь, чего хочу я? — прошептал Минхо, медленно проводя руками по груди Джисона, пока его руки не обвились вокруг шеи блондина.       У Хана перехватило дыхание, что не ускользнуло от внимания Минхо даже до того, как дрожащий голос Джисона выдал его.       — Я бы предпочёл не догадываться, — вздохнул Хан, — но если бы мне пришлось, я бы подумал, что ты хочешь поцеловать меня.       — Ну, — Минхо усмехнулся, — а я могу?       — Перестань играть в эти игры, — ответил Джисон, голосом более глубоким, чем обычно, заставляя возбуждённую дрожь пробежать по спине Минхо.       — Тогда перестань трусить и поцелуй меня, — парень растягивал слова, подчёркивая каждое слово. Глаза его были прикрыты прежде, чем полностью потускнели в ожидании поцелуя или пощёчины. Минхо не знал чего ждать, и ему было всё равно.       Его волосы были в беспорядке, когда случайные пряди прилипли ко лбу, пока Джисон не потянулся, чтобы расчесать их в сторону; кожа блестела от тонкого слоя пота; великолепные глаза и губы в форме сердца ждали следующего движения Джисона.       Хан уже много раз видел это у других парней, через прошлые разбитые сердца и иллюстрации в учебниках, этот взгляд искренности и потребности, раскрасневшиеся щёки и горячие, влажные губы, приоткрывшиеся в приглашении. Но Минхо это устраивало так, как никого другого, хотя сейчас уже должно было показаться банальностью — смотреть, как за занавесом длинных ресниц трепещут затуманенные карие глаза. У Джисона определённо был свой типаж, и Минхо подходил под него.       — Только если ты просишь, — Джисон ухмыльнулся, прижавшись щекой к щеке Минхо, и его губы скользнули по раковине уха вора.       Колени Минхо слегка задрожали от ощущения пухлых губ Хана, нависших над мочкой его уха. Он откинул голову назад, шея длинная, загорелая и голая для Джисона, чтобы перчить её поцелуями.       Джисон в нерешительности прикусил нижнюю губу, прежде чем осторожно поцеловать пульс Минхо, чувствуя, как кожа натягивается под его губами, когда Минхо повернул голову в сторону, желая дать ему больше пространства.       Джисон не мог удержаться от улыбки, дразня Минхо серией лёгких, дразнящих поцелуев вдоль шеи, каждый поцелуй становился всё медленнее и слабее.       Это заставило его одёрнуть рубашку и ударить ногой по колену, когда вор попытался соединить их губы, но губы Джисона были слишком низко опущены.       Он усмехнулся, запечатлев один последний поцелуй на подбородке Минхо, прежде чем тот с дрожащей мольбой сдался, выгибаясь к телу Джисона в приливе нетерпения.       — Я тебя ненавижу, — заскулил Ли, крепко зажмурившись, когда слова, отчаянно пытавшиеся вырваться на свободу, сорвались с его полуоткрытых губ. Взгляд Джисона скользнул по этим приоткрытым губам, чувствуя слова прежде, чем он их услышал. — Я знаю, что ты хочешь поцеловать меня, — Минхо тяжело дышал, облизывая пересохший рот, и глаза Хана нетерпеливо следили за ним. — Если ты сейчас же не поцелуешь меня, я тебя ударю.       — Как мило, — заметил Джисон, пробегая руками по взъерошенным волосам Минхо, прежде чем обхватить ладонями его щёки, проводя большими пальцами по блестящим, шелковисто-мягким губам.       Минхо выдохнул, дрожа под грубыми пальцами Джисона, с закрытыми глазами, впитывая каждое прикосновение другого. Его руки нервно ласкали рубашку блондина.       — Я очень близок к тому, чтобы откусить тебе пальцы, — размышлял Минхо, не выполняя этого обещания, и горько усмехнулся, когда Джисон поспешно отдёрнул руки.       — Почему ты не можешь быть таким же милым, как выглядишь? — воскликнул Хан, прежде чем Минхо успел обхватить его за талию.       — А что в этом интересного?       Джисон покачал головой, его хватка на теле Минхо усилилась. Парень сладко хихикнул в объятия, сверкнув довольной улыбкой. Объятия Минхо были подобны волнам, приближающимся к берегу, когда вода должна была омыть песок, и они поглощают некоторые части друг друга до следующего неизбежного прилива.       — Я спятил, раз хочу тебя поцеловать? — громко спросил Хан, посылая очередную серию голодных поцелуев вокруг красивой улыбки Минхо.       — Да, но это правильно.       Джисон фыркнул, губы его неожиданно коснулись губ Минхо, вызвав у него стон. Минхо сдавался, расплываясь в объятиях Джисона в волне сокрушительного желания. Никто и никогда не имел над ним такой власти — он не подпускал людей достаточно близко. Но Джисон был прямо здесь, прижатый к нему, горячее дыхание обжигало его шею, прожигая дыры в коже. Это было легко и покалывающе, но в то же время болезненно. Но удивительно больно, так, как мог только Джисон.       — Я больше не буду тебя просить, — прошептал Минхо, его голос был тихим, дрожащим и пронизанным чувством срочности. — Так что просто поцелуй меня.       Он звучал сдавленно и воздушно, как слова на кончике чьего-то языка перед предсмертным вздохом. Джисон почувствовал необходимость изучить его — изогнутые брови, как те, что он видел у людей в агонии. Минхо был великолепен, когда был в отчаянии, так как эмоции разрушали его против его воли. Не было другого лучшего времени, чтобы наблюдать за ним, чем прямо сейчас, прежде чем он снова построит свои стены вокруг себя.       — А что, если ты откусишь мне язык? — поддразнил Хан, чем заслужил ещё одно нетерпеливое нытьё Минхо.       — Не буду, — прошептал Минхо, задыхаясь и прижавшись лбом к голове Джисона. Его пальцы играли с ожерельем блондина, удобно расположенным в пределах досягаемости. — Обещаю. Я буду милым, но только в этот раз.       Минхо был очарователен. Его голое горло и полуоткрытые губы кричали об уязвимости, в то время как слова, покидающие его рот, были чем угодно, но не этим. Всякий раз, когда Джисон наклонялся ближе, зрачки Минхо расширялись чуть больше в возбуждении и ожидании, а кадык подпрыгивал от глотка.       Джисон рассмеялся, слёзы покалывали внешние уголки его глаз, ум блаженно кружился, когда он, наконец, сомкнул губы с Минхо, поглощая облегчённый вздох парня.       Минхо любил побеждать, но больше всего ему нравилось проигрывать самому. Это было единственное, в чём Джисон был уверен — победа и поражение были для Минхо чем-то одним и тем же.       Было опасно целовать его на объекте, так как любой мог ворваться в дверь и поймать их. Это также не было частью его курсового проекта. Его действия были совершенно иррациональны. Но, возможно, это было частью плана Минхо с самого начала, чтобы обвести Джисона вокруг пальца, искушая блондина безрассудностью, наслаждением возбуждения, вызванным опасностью и неприятностями.       Джисон попытался оторваться, но не смог, так как Минхо гонялся за его ртом снова и снова, кусая и дёргая его губы, пока они не распухли и не начали кровоточить. Снаружи Минхо выглядел спокойным, но его поцелуи были отражением его самого — беспорядочным, обдуманным и отчаянным. Они были двумя мирами, сталкивающимися друг с другом. Джисон, пытающийся целовать быстро и нежно, в то время как Минхо был медленным и грубым. Когда Ли, наконец, позволил ему остановиться, чтобы глотнуть воздуха, рот вора был пухлым и блестящим, и Джисон обнаружил, что не может отвести от него взгляда.

***

      Джисон подумал, что мало что изменилось с тех пор, как он впервые поцеловался с Минхо, или со многими другими украденными поцелуями в кабинете Уджина, которые последовали за этим. Другие, по-видимому, видели это иначе.       Забавно было, что Минхо постоянно попадал в мелкие неприятности, пока Ким не оставлял его наедине с Джисоном. Он всегда ждёт белокурого парня, взгромоздившись на стол, с плохо подделанным выражением невинности на лице без следа раскаяния. Они не были хороши друг для друга — Джисон был мотивацией, чтобы попадать в неприятности, и чувствовал себя слишком опьянённым, чтобы сказать «нет» ощущению его пальцев, впивающихся в бёдра Минхо посреди их горячих поцелуев. Минхо оказывал на него ужасное влияние, хуже, чем его пристрастие к кофе, и если это так, то Минхо когда-нибудь его прикончит.       — Так, когда я с ним встречусь? — спросил Чан, склонившись над кипящей кастрюлей с рисом, занятый приготовлением ужина. Хотя он стоял спиной к Джисону, блондин мог различить явную ухмылку в его голосе.       — Встретишься с кем?       — Твоим парнем.       Глаза Хана расширились, а челюсть ударилась об пол.       — Прошу прощения?       Чан обернулся, перекинув полотенце через плечо, одной рукой помешивая содержимое кастрюльки, которую держал в другой руке.       — Ты ведь кого-то встретил, да?       — С чего ты это взял?       — Что ж, — он улыбнулся, мягко и добродушно, без осуждения в глазах. — С чего же мне начать? Во-первых, ты в последнее время не пьёшь кофе.       О.       Это было правдой. Минхо вроде как стал сладким заменителем горького послевкусия после отварных, фильтрованных кофейных зёрен.       По утрам он чувствовал себя лучше и не был таким сонным.       — И твой взгляд, приятель… Выглядит чертовски хорошо.       — Это очень субъективное наблюдение.       — Да, но контекст имеет значение. И контекст заключается в том, что все эти вещи начали происходить в начале твоей стажировки. Прав я или нет?       На некоторое время воцарилось молчание, а затем лицо Джисона густо покраснело. Это было всё, что Чан хотел увидеть.       — Ты влюбился в своего наставника?       — Нет, боже. Нет! — Джисон рассмеялся, представив себе, как они с Уджином обнимаются, как он вздыхает и выгибается навстречу его поцелуям, как это делает Минхо; обхватывает и щиплет щёку Джисона, как любит Минхо, называет его неудачником, в то же время отчаянно блуждает руками в его волосах. Если бы только Уджин звучал так же потерянно, шепча имя Джисона, как Минхо, может быть, тогда голова Джисона не была бы так занята воспоминаниями о бёдрах вора, обёрнутых вокруг его собственных бёдер.       — Хм, тогда кто это? Только не говори мне, что это один из нарушителей спокойствия.       Взгляд Хана дрогнул, но тут же отскочил назад, когда он услышал, как Чан поставил кастрюлю обратно на плиту, а нержавеющая сталь ударилась о чугун.       — Ты же не всерьёз… Я никогда не думал, что ты любишь плохих парней, — задумчиво произнёс старший, потянувшись за солью.       — Он, конечно, выглядит подходяще, — возразил Хан, — но я не думаю, что он играет эту роль.       Чан взглянул на него через плечо, приподняв бровь. Джисон издал побеждённый стон.       — У него есть… постоянный хмурый взгляд на лице. Как будто он постоянно всех осуждает. Он может выглядеть слишком самоуверенным и злым. Но когда ты копаешь поглубже, то оказывается, что он очень внимателен и не уверен в себе.       — О нет, неуверенные в себе плохие парни — самое худшее. Они в конечном итоге разбивают ваше сердце, как и своё собственное, — прохрипел Чан, выключая плиту. — В конце концов, никто не выигрывает.       — Иногда он кажется таким равнодушным, но я думаю, это потому, что он боится сблизиться с людьми.       Старший со вздохом закатил глаза и потянулся к шкафу, чтобы достать две миски.       — Я просто рад тому, как он на тебя действует. Но будь осторожен, не люби его больше, чем он любит тебя.       — Я не уверен, что это возможно.       Чан провёл рукой по своему измученному лицу, пытаясь скрыть хихиканье.       — Ты безнадёжен. Но ладно, как скажешь, приятель, — он усмехнулся, протягивая Джисону одну из мисок, не глядя ему в глаза. — Ужин готов.

***

      У Минхо было много чего. Он был нарушителем спокойствия, он был амбидекстром, непредсказуемым и боялся щекотки.       — Ты ещё пожалеешь об этом, — проворчал он на ухо Хану, солёные, но сладкие слёзы запятнали его щёки, когда Джисон уселся на него сверху, и его пальцы танцевали по бокам Минхо под рубашкой. Его выразительные глаза были плотно закрыты от слишком сильного смеха. Джисон, казалось, точно знал, где пощекотать его, чтобы сделать беспомощным.       В последнее время они часто ссорились из-за привычки Минхо играть с полицией в кошки-мышки. Его губы часто были побиты, костяшки пальцев покрыты шрамами. За несколько минут до того, как Минхо заплакал от смеха, вор в гневе швырнул на пол бутылку соджу, потому что Джисон хотел знать о нём всё, а Минхо настаивал на сохранении тайны. Джисон не мог определить причину, но он был зациклен на секретах Минхо; он хотел их с неугомонной погоней, бессмысленной по своей мотивации, отчаянной по своей отдаче. Он хотел заполучить каждый из них.       Разбитое стекло заставило Джисона задохнуться, губы растянулись в страхе, а руки оборонительно прижались к груди. Глаза Минхо расширились от осознания этого, как будто это было в первый раз, и он подбежал к нему, отчаянно обнимая Джисона.       Хан всегда позволял ему это, зная, как хорошо их тела подходят друг к другу, как две части одной головоломки. Иногда это было единственное, что казалось правильным между ними.       В любви Минхо было много вещей, много прекрасных вещей и столько же боли. Его любовь оживляла каждое движение Джисона, как розы, но их шипы медленно погружались в него.       — Ты ничего не сделаешь. И знаешь почему? — прошипел Хан между горячими поцелуями в шею Минхо, намеренно избегая его губ. Джисон никогда не целовал его в губы после того, как они ссорились; это был знак прощения, который требовал времени.       — Ты говоришь слишком уверенно, — размышлял Минхо, закрыв глаза и впитывая каждое прикосновение Джисона.       Хан всегда переставал покусывать его кожу, чтобы она не покрывалась синяками; его любовь к Минхо была слишком нежной. Когда он посмотрел в глаза Ли, живые и блестящие, Джисону почти захотелось оставить его нетронутым, как те цветы, которые не должны были быть сорваны. Не помогало то, что Минхо был из тех цветов, которые хотят быть вырванными с корнями из земли. Его пальцы запутались в волосах Джисона, когда он пытался удержать блондина на шее, чтобы тот дольше посасывал чувствительную плоть. В то время как любой нормальный человек вздрогнул бы от боли, Минхо желал этого, ища её в Джисоне с голодной, мучительной потребностью.       — Тебе нравится, что ты не можешь делать всё по-своему, когда я рядом, — Джисон прижался губами к пульсу Минхо, чувствуя, как тот учащается, хотя Ли ничего не сказал в ответ, только задыхался, пытаясь дать Джисону больше пространства на шее, чем было на самом деле.       Джисон почувствовал, как по его телу пробежала волна энергии, от головы до пят, рассеиваясь на кончиках пальцев, где они касались кожи Минхо. Затем та же самая волна возбуждения накатывала на него снова и снова, с каждым воздушным всхлипом и сдавленным стоном Минхо.       — А мне можно получить поцелуй? — он услышал, как Минхо спросил его голосом, пропитанным нуждой, и Джисон беспомощно утонул в нём. Он мог бы поклясться, что в какой-то момент начал видеть двух Минхо, настолько это было головокружительно.       Ли никогда ничего не просил, поэтому Джисону приходилось читать его, ведь он не всегда был таким очевидным.       Например, когда Минхо начал поправлять и крутить кольца, обнимающие его пальцы, Джисон знал, что Минхо хочет что-то сказать, но нервничает. Когда он аккуратно и медленно убирал прядь волос за ухо, Джисон понимал, что Минхо нуждается в утешении. Он собирал обёрточную бумагу своего леденца или жевательной резинки и направлял её на Джисона, молчаливо умоляя блондина уделить ему всё своё внимание. Даже после всего этого, было трудно понять мысли вора, так что Хан перестал пытаться. Он жил с Минхо так же, как люди живут с чудесами — они не имели смысла, поэтому наслаждался ими, пока они существовали.       Минхо обычно ждал, пока Джисон сам простит его, поскольку это не занимало много времени. Сегодня он был нетерпелив.       — Можно? — снова спросил он, тише и настойчивее. — Пожалуйста.       — Ты должен перестать попадать в неприятности, — пробормотал Джисон в пространство.       — Я не могу этого сделать, — умолял Минхо, впиваясь пальцами в плечи Хана, пока кончики не побелели.       — Нет, можешь. Люди могут меняться.       Минхо покачал головой, слеза скатилась по его щеке, хотя Джисон больше не щекотал его.       Блондин перестал целовать его ключицы от влаги, стекающей по подбородку. Минхо больше не дал скатиться ни одной слезе, но этой единственной капли было более чем достаточно для Джисона. Смущённый этой, казалось бы, ничем не оправданной слезой, Хан сдался, больше не мучая Минхо.       — Окей, хорошо. Я сделаю исключение. Но не надо к этому привыкать, — Джисон блефовал над губами Минхо, которые резко раздвинулись в торжествующей ухмылке, ожидая, когда Джисон сократит кажущееся бесконечным расстояние между их лицами.       Прошла целая вечность, прежде чем Джисон смог перестать восхищаться счастливой улыбкой Минхо, и сомкнул их губы вместе с отчаянным вздохом Минхо.       Рот Хана двигался вместе с губами Минхо голодными волнами, разделяя и соединяя, казалось, тысячу раз. Губы Минхо были блестящими и мятными от жевательной резинки и губной помады, смесь как лесной пожар опалила распухшие губы Джисона. Вор обхватил ладонями пухлые щёки Хана, ушибленные пальцы ласкали гладкую и нежную кожу, молча прося Джисона не останавливаться.       Любовь к Минхо была из тех видов любви, которые заставляют человека желать жить вечно или чахнуть от боли в сердце. Между ними не было никаких промежутков. Его прикосновения пронзали самую толстую кожу, исторгая правду и отчаяние. К несчастью, кожа Хана всегда истончалась, когда речь заходила о любви, и её легко было пронзить насквозь. В какой-то момент в октябре Джисон влюбился в Минхо, и его кожа стала тонкой, как бумага. Минхо мог бы свернуть его так же, как свернул обертку своей жевательной резинки, и отбросить его тем же самым движением.       — Я хочу выбраться из этого города, — пробормотал Минхо немного погодя, когда они растянулись на его матрасе, а Джисон положил голову на его загорелые бёдра, пока Минхо сосал леденец, который вытащил неизвестно откуда. Джисону было всё равно; он слишком удобно устроился на бёдрах Минхо, самом удобном месте в мире, сразу после изгиба его шеи, где Хан проводил большую часть своего бодрствования.       Минхо снял однокомнатную квартиру с самой маленькой ванной комнатой, которую Джисон когда-либо видел; сама спальня была просто гостиной с бескаркасным матрасом посередине. Но всё восполнял сверкающий вид, поскольку все городские зелёные, красные и синие цвета танцевали на стенах Минхо, мерцая в унисон со звёздами.       — Зачем? — спросил Хан, поворачиваясь на бок, чтобы прижаться щекой к ногам Минхо. — Мне нравится этот город.       — Мне нужны перемены.       Блондин что-то промурлыкал в знак согласия, делая вид, что понимает, и лениво целовал обнажённые бёдра Минхо там, где до них могли дотянуться его губы.       — Я не могу уйти, даже если бы захотел. У меня здесь учёба и работа. А у тебя общественные работы.       — Это больше не обязательно, — объяснил парень, в изнеможении проводя рукой по лицу. — Я ходил туда в последние дни только потому, что мне этого хотелось. Но я думаю, что с меня хватит.       Решительность в его голосе была леденящей.       Джисон нахмурил брови, садясь лицом к Минхо, чтобы прочитать его мысли, но это было бесполезно. Ни гнева, ни страха, ни печали. Больше походило на маску.       — В других городах открываются всё больше и больше танцевальных прослушиваний. Это место — тупик для меня, — продолжил он, поджав губы с кривой усмешкой; явные признаки презрения. Его руки лениво повисли по бокам, глаза ничего не видели, кроме отражения городских огней.       — Переезжать нелегко. Это требует планирования.       — Серьёзно? Осмотрись. Если бы я захотел, то мог бы просто выйти за дверь и покончить с этим.       Это напомнило Джисону то, что он читал в файлах Минхо, о том, как часто он переезжал.       — Разве у тебя нет вещей, которые ты хотел бы взять с собой? Например, я не могу избавиться от своих старых книг или от того комода, который мне подарила бабушка. Он такой старый, что мы даже не можем его больше использовать, но у меня просто нет сил, чтобы выбросить его.       Минхо покачал головой; и это была одна из немногих вещей, которые Джисон ненавидел в Минхо. То, каким тихим он может быть, когда так много осталось невысказанным.       Джисон приглушил свой разочарованный стон в одну из подушек вора, засыпая под звуки проезжающих мимо машин, поезда, мчащегося по рельсам, дребезжащих окон и пристального взгляда Минхо, прожигающего дыру в его спине. Через некоторое время он почувствовал, что Минхо лежит рядом с ним, расслабляясь. До него донёсся запах мяты парня, и рука обвилась вокруг его талии.

***

      Он проснулся слишком рано, на рассвете, и рядом с ним провалился матрац, а его лицо покрывали быстрыми целомудренными поцелуями. Он чувствовал себя как во сне, когда открыл глаза и обнаружил, что Минхо уже готов идти, по-видимому, на очередное прослушивание.       Вид Минхо ранним утром, когда у него ещё не было повода для гнева, каждый раз поражал Джисона, как ничто другое. Его дыхание перехватывало в ту же секунду, когда он смотрел на Минхо, и это было не только из-за губ, окрашенных в глубокий, пыльный розовый цвет, мерцающий на щеках и лбу Хана после того, как он осыпал их поцелуями. Это была не белая блузка, которая оставалась расстёгнутой и едва прикрывала грудь Минхо. Ни великолепные очертания его ключиц, ни мерцающие красные пятна на веках. То, что дошло до Джисона, было воображением Минхо, просыпающегося рано, чтобы подготовиться; чтобы выглядеть так красиво. Может быть, красивым для него.       Ему не терпелось узнать, что же произошло в голове Минхо. О чём думал Ли, когда кончик бальзама коснулся мягких губ? Что творилось у него в голове, когда он выбирал эти обтягивающие чёрные джинсы, когда погружал палец в тени для век и проводил им по векам? Джисон был не так заинтересован в результатах, как в самом процессе, во всём, что могло бы развеять завесу тайны над парнем.       Минхо был прекрасной загадкой. То, что делало Минхо наиболее интригующим, не могло быть объяснено в учебниках Джисона. Он был как волшебный трюк, который потеряет свою силу, если покажут, как он выполняется.       Возможно, Чан был прав; человеческое поведение нельзя было понять, им можно было только восхищаться, и Джисон восхищался загадочностью Минхо.       — Можно я тебя сфотографирую? — неожиданно для себя спросил Хан. Глаза Минхо расширились от удивления, но не в плохом смысле.       — Зачем? Неужели я тебе так сильно нравлюсь? — он усмехнулся. Джисон ухмыльнулся в ответ.       — Мне это нужно только для окончательного отчёта.       — Тебе нужна моя фотография для твоего окончательного отчёта?       — Вообще-то видео.       Минхо моргнул, сжимая и разжимая челюсть, пока продолжал обдумывать свой ответ. Хан уже видел ответ в его глазах, прежде чем тот кивнул.       Светловолосый парень выудил свой телефон из кармана, оставленного там накануне вечером, и нажал кнопку записи. Он улыбнулся Минхо на экране, наслаждаясь тем, как утренний свет освещает черты его лица, превращая глаза из тёмного кофейного оттенка в тёплую карамель.       Минхо начал покачивать бёдрами, ткань его блузки мягко шелестела. Джисон усмехнулся и прикусил нижнюю губу, впитывая в себя великолепную фигуру Ли и лёгкость, с которой он двигался.       Джисон почувствовал, что признание покинуло его задолго до того, как он смог попытаться остановить его. Он не хотел говорить это сейчас, или говорить таким образом, но слова сами вырвались наружу.       — Я думаю, что люблю тебя.       Минхо остановился, повернувшись на цыпочках, как танцор, его элегантность пробежала дрожью по спине Джисона, и тем более с этим болезненным оттенком в голосе.       — Что кому-то может нравиться во мне?       Лицо Хана никогда ещё не опускалось так быстро.       — Для начала я люблю твои глаза, — он задохнулся под этими оленьими глазами, бегающими по его лицу в поисках честности. — Статистически говоря, люди, у которых глаза шире, воспринимаются более искренними.       — Этому ты тоже научился на занятиях по психологии?       Джисон кивнул, и вор подошёл к нему с нежной, красивой улыбкой, играющей на губах. Руки Минхо обвились вокруг шеи, пара сильных бёдер оседлала его, чуть не порвав джинсы. Одна из рук Хана привычно пробежала по этим сокрушительным бёдрам, чтобы, в конце концов, обхватить талию Минхо в ответ, телефон в другой руке всё ещё записывал.       — Что ещё? — вор замурлыкал, медленно кончиками пальцев опуская Джисона обратно на матрас, и блондин молча последовал.       — Было бы проще, если бы ты спросил, что мне не нравится. Этот список намного короче.       Минхо одарил его ещё одной из своих красивых улыбок, хотя Хан смотрел в его кристально чистые, как солнечное небо, любимое Джисоном, глаза. Он мог видеть своё отражение в них, окружённое розовым туманом, который затуманил его зрение.       Он был так влюблён, что это было похоже на июнь в конце ноября. Ему захотелось растаять, и слова Минхо подожгли его:       — Я тоже люблю тебя, знаешь?       Каждое слово Ли оставляло после себя тлеющие угли и тлеющее пламя, его прикосновения — тихий шёпот огня, каким-то образом всегда присутствующий, даже когда они были врозь. Иногда это было болезненное ощущение, как будто Джисон отдал свою душу дьяволу, и земля поглотила его целиком в месте, где существовали только огонь и Минхо, превращаясь в одно и то же, пока они заживо сжигали Джисона.       Часть его думала, что Минхо просто играл с ним всё это время. К своему великому стыду, он не возражал против этой идеи так сильно, как должен был бы. Он подумал, что, возможно, статистика была права, в том, что Минхо был ничем иным, как обманом на двух ногах, но он верил телу Минхо больше, чем его словам. И из того, что Джисон мог прочитать, его тело было честным, с тем, как прижималось к нему, ища близости. В каждом его движении чувствовалась потребность, пусть неуверенная, пусть поспешная. Может, Минхо тоже его любит.       Но если Хан ошибался, и всё это было ложью, он не хотел этого знать.

***

      Любопытной чертой Минхо, помимо всего прочего, было то, что у него не было телефона. Он отклонил предложение Джисона купить ему один, так что всякий раз, когда что-то происходило, Хан узнавал об этом последним.       Поскольку Минхо был танцором, он регулярно не курил и не пил. Но когда Джисон заскочил к нему в квартиру и обнаружил, что вся комната завалена потушенными сигаретными окурками, и пролитый ликёр глубоко погрузился в гребни старого деревянного пола, он понял, что случилось что-то плохое.       Минхо не любил терять контроль, поэтому никогда не поддавался таким пристрастиям, как у Хана с кофе или у его друзей с другими веществами.       Любить Минхо было странно — он одновременно нуждался в Джисоне, но также сопротивлялся и отвергал его. Джисону не терпелось узнать, почему он так поступал. Он пытался искать знаки и ответы повсюду, но в мире Минхо было только то, чем он хотел поделиться.       Джисон чувствовал, что знает Ли лучше, чем кого-либо другого, но в то же время казалось, что он вообще ничего не знает. Иногда было невыносимо жить с кем-то, кто был так близок и в то же время так далёк; не проходило и минуты, чтобы он не думал о Минхо, хотя, возможно, он думал о чужом человеке.       — Ты не видел Минхо?       Уджин поднял глаза от ноутбука, очки соскользнули с его переносицы, привлекая внимание к тёмным кругам под глазами.       Хан был весь мокрый от дождя, который начался, когда он был на пути к зданию, в пятницу, когда Минхо также должен был быть там.       — Вообще-то я не видел его со вчерашнего дня. Он пропускает сеансы.       — Ты не знаешь почему?       Это был глупый вопрос, Джисон знал это. И всё же он должен был спросить.       — Я имею в виду, — вздохнул Уджин, откладывая очки в сторону и массируя виски, где оправа оставила временный след, — что он больше не должен приходить. Его испытательный срок закончился. Он просто задерживался здесь. Я сам попросил его об этом. Он — парень с большими возможностями и большими мечтами.       — И большими проблемами?       Ким грустно улыбнулся.       — То, о чём он и я говорим во время наших консультаций, конфиденциально. Но если честно, то его уход уже давно был фактом. Он всегда говорил мне, что хочет начать всё сначала где-нибудь в другом месте. Он очень предприимчив.       Джисон не купился на это объяснение. Это было больше похоже на то, что Минхо пытался убежать от чего-то, а не просто жаждал приключений. Может быть, он пытался убежать от самого себя.       — Сегодня он пил и курил. Когда это происходит, ты знаешь, почему он это делает?       — А разве не ты студент факультета психологии? — ухмыльнулся Уджин, пытаясь разрядить обстановку. Но это не сработало.       — Минхо не имеет никакого смысла.       — Люди не имеют смысла, Джисонни. Лучшее, что мы можем сделать, это помочь им в их индивидуальных путешествиях.       У Хана был ещё миллион вопросов, но он начинал верить, что Уджин тоже не знает ответов на них. Это было пугающе, как Минхо мог проскользнуть в свои саморазрушительные привычки, не имея никаких защитных сетей вокруг себя, чтобы остановить его падение. Там был только Джисон.

***

      Дождь, который когда-то тихо стучал по тротуарам, теперь лил вовсю. Тяжёлые и бессердечные капли стучали по мостовой снаружи, где шёл Хан. Это было предвестие приближающейся в отдалении зловещей бури, сопровождаемой мрачными, мстительными облаками, расплывчатыми под туманным одеялом непрекращающегося дождя.       Он оставил после себя небо, испещрённое фиолетовыми и синими облаками, напоминающими старые синяки, ещё достаточно свежие, чтобы причинять боль, как те, что покрывали тело Минхо. Хан не привык видеть мир таким; когда шёл дождь, он обычно наслаждался ритмом, который капли играли на земле, и находил красоту в осенних листьях, уносимых ветром. Ему нравились разноцветные кроны деревьев, грязная земля, сухо осыпающаяся под его ботинками. Но ничто не казалось правильным в те дни, когда Минхо уходил и страдал.       Когда он вернулся к дому Ли, в груди у него зашевелилась буря. Джисон решил пойти туда, надеясь, что в какой-то момент ночью Минхо появится.       Он бросился на матрац, едва не опрокинув ногой одну из многочисленных бутылок, стоявших рядом. Он подумал, не сделать ли глоток того, что было ещё наполовину полным, но, в конце концов, решил этого не делать; последнее, что ему было нужно, так это подцепить ещё одну дурную привычку.       Минхо был замечательным подарком в его жизни; он смог сократить потребление кофе из-за него; нашёл счастье вне учёбы и работы. Ему очень хотелось бы, чтобы и на Минхо он произвёл такое же впечатление.       Печаль и разочарование, бурлящие внутри него, делали его слишком горячим в его мешковатой джинсовой куртке, но у него не было достаточно энергии, чтобы снять её. Поэтому он просто рухнул на кровать, которая пахла как Минхо, всегда такая сладкая, испачканная цветочным лосьоном, которым он намыливался после душа. Джисону хотелось задохнуться в нём. Он подложил одну из подушек под голову и глубоко вздохнул, пока не почувствовал мяту и кожу.       Он не заметил, как задремал, проснувшись от ощущения того, что чья-то рука нежно проводит по его волосам. По его лицу пробежали мурашки, словно он почувствовал, как взгляд Минхо прожигает его насквозь.       — Я принёс тебе чизкейк, — заявил Минхо, и его дыхание с алкоголем ударило Джисона в нос.       Ему захотелось рассмеяться, представив, как подвыпивший Минхо крадёт для него кусок чизкейка. Это было пробное предложение мира со стороны Минхо за то, что он оставил Джисона; возможно, лучшее, что он мог предложить. Хан подумывал принять его, но у него не было аппетита.       — Когда ты вернулся домой?       — Несколько минут назад.       Минхо почесал шею, как делал всегда, когда лгал. Обычно он не был таким очевидным, но алкоголь в его организме мешал сосредоточиться на языке тела. Джисон хотел улыбнуться, гадая, не сидел ли Минхо рядом с ним на кровати, наблюдая за его сном и играя с волосами, но не смог.       — Где ты был?       — На работе.       — Ты пошёл на работу пьяным?       — Нет, — пробормотал Минхо, вставая, чтобы раздеться. Глаза Хана задержались, запечатлевая в своей голове каждое движение Минхо.       — Тогда что это за беспорядок?       — Это со вчерашнего дня.       — Ты пил два дня подряд? И сегодня напился на работе?       Минхо кивнул, видимо, отвечая на оба вопроса.       Джисон потёр глаза и тяжело вздохнул. Минхо наблюдал за ними, голый, если не считать нижнего белья. Он выглядел так, будто боялся подойти ближе, как будто Хан был бомбой, готовой взорваться в любой момент.       Вместо этого он решил пойти на кухню и убрать чизкейк. Сверху лежала клубника — любимое Джисона.       — Хочешь, я помогу тебе прибраться? — спросил парень, когда Минхо вернулся из кухни, имея в виду беспорядок в комнате. Минхо задумался, прежде чем покачать головой. — Так, когда же ты сделаешь это сам?       — Перестань говорить так, как моя мать, — пожаловался вор, ложась на живот рядом с сидящей фигурой Хана и неохотно натягивая на себя скомканное одеяло.       У Джисона было не лучше, когда он переехал в свою комнату. Если бы не Чан, его комната была бы похожа на свалку. Но именно поэтому он знал, как хорошо иметь кого-то, кто достаточно заботится, чтобы помочь, и позаботиться о мелочах, которые скапливаются с течением времени.       Джисон хотел быть тем человеком в жизни Минхо. Но Минхо ему не позволяет.       — И перестань пялиться, — проворчал Минхо, хотя и с явной улыбкой в голосе. Он знал, что Джисон смотрит на него даже с закрытыми глазами и лицом, прижатым к подушке.       — Разве я могу не восхищаться тобой? — усмехнулся Хан, нежность и тоска в его тоне были равны и неразлучны. — Это всё, что ты мне позволяешь делать.       Джисон провёл рукой по спине Минхо, дразня пальцем изгиб позвоночника, наслаждаясь мягкостью кожи. Блондин был осторожен, пропуская синяки, многие свежие, многие старые и выцветшие. Он увидел, как мурашки пробежали по бархатной коже Минхо, и почувствовал, как тот с одобрительным гудением выгибается под этим ощущением. Сердце Хана скручивалось и извивалось там, где билось в груди, потребность обнять и поцеловать Минхо была больше, чем жизнь. Он старался не поддаваться искушению, так как Минхо был пьян, и это казалось неправильным, учитывая их обстоятельства.       Вор, в конце концов, перевернулся, глядя на Джисона через щель между пальцами, слишком большая часть его лица была скрыта, чтобы можно было прочитать выражение его лица. В комнате всё равно было темно, хоть глаз выколи.       Хан отвернулся от него, уставившись в ночное небо и слабо мерцающие звезды, видимые через окно, вздыхая, когда он почувствовал поцелуи, прижатые к его рукам, тянущиеся к его челюсти.       В любое другое время Джисон наслаждался бы поцелуями Минхо, притягивая его к себе на колени, и целовался с ним до тех пор, пока их губы не начнут болеть, как это часто бывало.       Но его глаза мельком заметили алкоголь и сигаретный пепел, разбросанные повсюду, и ему стало плохо.       Губы Минхо двигались по его коже голодно и виновато, глаза были закрыты, дыхание сбилось. Джисон должен был бы уже страстно целовать его в ответ, но он этого не делал, и это беспокоило Ли.       — Я сделал что-то не так? — его голос был тихим, теряющимся в их крошечной комнате.       Джисон не знал, что сказать. Сделал ли Минхо что-то не так?       — Я просто устал, — он солгал, так же как и Минхо солгал ему о том, что всё в порядке.       Минхо остановился только для того, чтобы заползти в объятия Джисона, заставляя их обоих упасть обратно на матрас, пока лицо Хана не оказалось прямо в изгибе его шеи, где он знал, что блондин любит быть.       Это было неправильно, но и слишком хорошо для Джисона, чтобы отойти, поэтому он остался. У Минхо были сильные руки, которые казались самым безопасным местом, и у него не осталось сил, чтобы бороться с этим.       Всю ночь он то просыпался, то снова засыпал. Он мог бы поклясться, что почувствовал, как откуда-то на его лицо стекает влага, и что-то похожее на прикосновение губ Минхо к его собственным. Солёный, испуганный и мучительно тоскующий.       Когда он проснулся от солнечного света, щекочущего его нос, его руки похлопали по месту рядом с ним, ища Минхо, но кровать была холодной. Холодной и пустой.       Он не хотел открывать глаза, потому что знал. Но он всё равно открыл их и обнаружил комнату, где не было ни сигаретного пепла, ни бутылок. На самом деле, она была чиста от всего. Ноутбук Минхо, который раньше был подключён к стене, его одежда, обувь, косметика, всё это тоже исчезло. Включая Минхо.       Даже ожерелье Хана исчезло, которое он всегда носил. Минхо часто играл с ним. Джисон хотел отдать ему это, видя, как сильно ему это нравится, но Минхо всегда отказывался.       Джисон проверил свой бумажник, но в нём ничего не пропало. Несколько недель назад он прочитал в бумагах Минхо, что тот никогда не крал драгоценности или другие вещи, только наличные деньги. Значит, это тоже была ложь.       Единственное, что осталось в доме — чизкейк в холодильнике, который Минхо купил ему вчера, с глазированной клубникой сверху.       Давным-давно Минхо сказал Хану, что он должен прекратить считать синяки на его теле. Джисону следовало бы прислушаться.

***

      Джисон опустился на одно из мест в конце лекционного зала, весь ряд был пуст. Это была их последняя пара в этом семестре.       Слова на PowerPoint, написанные слишком знакомым жирным белым шрифтом, гласят: «Скорпион и лягушка».       Всё внутри Хана перевернулось. Он почти рухнул, когда его сердце сжалось, выпав из ритма.       Это было слишком больно; голос профессора был всего лишь слабым жужжанием на заднем плане, когда стены надвигались на него. Не зная, он поднялся слишком высоко, и теперь, когда Минхо ушёл, он упал вниз.       — Если это прозвучит знакомо, то это потому, что вам было около пяти-десяти лет, когда вы впервые услышали это, — начал его профессор раздражённо-невозмутимым голосом, совершенно не подозревая о том, что мир Джисона рушится с каждой секундой.       Он с силой надавил на клавиатуру, и звук зазвенел в ушных каналах Хана, прежде чем на экране ярко вспыхнул следующий слайд с изображением скорпиона, лежащего на лягушке.       — Это сказка середины двадцатого века. Мне тоже было около восьми лет, когда мама впервые прочитала её мне перед сном. Я хотел закончить урок этой басней, потому что это была история, которая вдохновила меня учиться и в конечном итоге продолжать преподавать поведенческую психологию. Сказка такова — Скорпион стоит перед рекой, ему нужно попасть на другой её берег. Он не умеет плавать, но подходит к Лягушке, которая может перенести его. Лягушка знает, что Скорпионы жалят и убивают, поэтому она не хочет помогать. Скорпион, в конце концов, уговаривает лягушку, обещая, что не имеет смысла причинять ей боль, так как они оба умрут, если он это сделает. Лягушка соглашается помочь, но прежде чем они смогли достичь своей цели, Скорпион жалит Лягушку, и перед смертью она спрашивает Скорпиона, почему он сделал это, ведь теперь они оба умрут.       Джисон был уверен, что его вырвет. Он чувствовал, как желчь поднимается из глубины его тела, хотя может, это просто его душа выползла из своей телесной тюрьмы. Профессор с нежностью оглядел толпу студентов-старшекурсников, скучающих до безумия. Хан подумал, заметит ли кто-нибудь, если он потеряет сознание прямо здесь и сейчас.       — Вспомните слова Паскаля и предположение, что люди могут меняться. Басня о скорпионе и лягушке идёт вразрез со всем, что касается поведенческой психологии, поскольку если вы знакомы с этой историей, вы уже знаете, что ответил скорпион. Его ответ был прост, но в то же время это была одна из самых загадочных вещей, которые когда-либо слышал мой восьмилетний сын. И по сей день я всё ещё пытаюсь понять, что он имел в виду, говоря: «это просто в моей природе».

***

      Джисон всё ещё не понимал. Теперь он был уверен, что никогда этого не поймёт. Он знал о Минхо столько же, сколько и до встречи с ним, — в сущности, ничего. Он влюбился в незнакомца. По большей части, во всём был виноват Джисон. Он видел только то, что хотел видеть, и всё, что ему было нужно — это Минхо.       Он сел перед своим компьютером, открыв все фотографии и видео, которые он сделал с Минхо за то время, что они делились друг с другом. Он сделал для них специальную папку, хотя и не особо стремился её упорядочить, поэтому просто лениво щелкнул по первой.       Это было самое первое видео, которое он записал с Минхо, где утром он признался, что любит его. На Минхо была белая блузка с расстёгнутыми пуговицами и малиново-розовые губы. Сердце Джисона металось и билось в грудной клетке, угрожая вырваться из груди при виде этого зрелища.       Он быстро закрыл видео, хотя раскрасневшиеся щёки Минхо и тёплый, карамельно-коричневый взгляд держались вокруг, преследуя его, пока он не вернулся, чтобы посмотреть его полностью.       Джисон разрывался на части, в его горле образовался толстый болезненный комок, который душил дыхание. Он почти ничего не видел сквозь слёзы, застилавшие ему глаза, поэтому остановился, чтобы протереть их, прежде чем продолжить смотреть.       Пока Минхо танцевал, телефон поймал слова, вырвавшиеся из губ Джисона.       — Я думаю, что люблю тебя.       Минхо улыбнулся ему. Сердце Хана сжалось, улыбка вора заставила его вновь пережить тот великолепный солнечный день, теперь уже совсем одному в темноте своей комнаты.       — Я тоже люблю тебя, знаешь?       Джисон взвыл от этих слов, останавливая видео, всё глубже и глубже зарываясь лицом в ладони.       Его тело сотрясалось от каждого всхлипа, яркий экран компьютера в кромешной тьме причинял боль глазам. И всё же он не мог заставить себя закрыть окошко.       Глаза Минхо прищурились в уголках, губы растянулись от уха до уха. Неужели он не это имел в виду?       Хан прокрутил видео ещё несколько раз, получая то же самое искреннее впечатление; пока он, наконец, не отвернулся от лица Минхо, только тогда заметив, что пальцы парня дёргаются по бокам.       Сердце Джисона упало, каждый дюйм его тела застыл, когда он вспомнил слова Чана.       — Разве они не учат тебя, как распознать ложь? Твои пальцы всегда импульсивно подёргиваются, когда ты лжёшь.       Джисон издал сдавленный смешок, почти истеричный. Осознание этого причиняло ему боль, но он не мог перестать смеяться. Может, никогда ещё ему не было так больно, может, он никогда так сильно не смеялся.       Он чувствовал себя обманутым, как будто променял свою душу на тело Минхо; но в то время как Минхо увёз душу Джисона с собой куда-то в другой город, руки Хана оставались пустыми, не имея ни тела, которое можно было бы держать, ни души, которую можно было бы любить. Минхо забрал его тело с собой; он забрал всё, и всё, что могло иметь значение. Джисон хотел бы, чтобы Минхо взял его деньги вместо его сердца, это было бы легче заменить.       Когда оцепенение и жгучая боль прошли, сердцебиение Хана замедлилось, болезненно стуча в груди, как марш раненого солдата, который знал, что не выживет, но должен был продолжать идти. Его руки дрожали, а зрение плыло в остатках розового тумана, затуманившего его здравый смысл. Мир был яснее, и темнее.       Джисон откинулся на спинку стула так сильно, что тот согнулся, молчаливо глядя в потолок.       Минхо был немного эгоистичен и немного одинок, а Джисон был очень влюблён. Может быть, Минхо не хотел доставлять ему ещё больше хлопот, поэтому ушёл до того, как всё стало слишком серьёзным. Проблема заключалась в том, что со стороны Хана всё и так было довольно серьёзным. Может быть, Минхо боялся разочаровывать его, трудно было сказать, когда всё, на что мог полагаться Джисон — принимать желаемое за действительное. Минхо был убеждён, что он не может измениться, и что он не был хорош для Хана — и, возможно, это правда, что мы становимся теми, кем себя считаем.       Он поднялся со стула и сел за кухонный стол лицом к маленькому окошку спальни. Ему нужно было двигаться, чувствовать, что мир не перестал вращаться.       Он видел, как садится солнце, его угасающий свет струился сквозь пастельные занавески.       Минхо напоминал Джисону тот закат, когда свет ещё не успел угаснуть, но мир погрузился во тьму. И теперь, когда он ушёл, осталась только ночь, отбрасывая тень на мир Джисона.       Но ни один закат не может длиться вечно, закат учит тому, как любить и отпускать. Это также означало, что любить Минхо — позволить ему уйти; позволить медному небу и быстро набегающим облакам уплыть в таинственное покрывало неизвестности. Любить Минхо значило позволить ему исчезнуть в складках ночного неба, и вся его маленькая белая ложь сияла, как звёзды в пустоте, которые он оставил позади, и среди этих звёзд его любовь сияла ярче всего. Самая прекрасная ложь.