Больше не плакать

      Вероника теперь не сможет плакать.       Всё навалилось сразу, так внезапно, будто весь мир ополчился против неё. Будто кто-то перевёл рычаг неприятностей в режим «вкл». Сначала заболел кот. Эта скотинка жила в квартире с самого её детства, так что удивительного в факте болезни было мало. Однако всё равно было жутко тоскливо смотреть на ранее радостный комок меха, с бодрым мявом будивший её по утрам, а теперь печально лежащий в свой корзинке и отказывающийся от еды. Потом кот умер.       Она тогда сидела у меня на кухне и заливалась горючими слезами, оплакивая почившее животное. Мы почистили мои весьма скромные запасы спиртного и совсем нескромные — чая. Мы смотрели старые фотографии с питомцем, и она рассказывала мне о смешных случаях с ним.       Следующим этапом было расставание с «великой любовью». Вероника случайно прочитала переписку Андрея с приятелем, откуда узнала, что она была предметом спора. Собиравшись хорошенько использовать её, Андрей планировал бросить её с позором. Не успел. Вероника ушла сама, а после этого мне пришлось пополнять бар и выбрасывать любимую кофточку, выцветшую от её слёз.       Дальше неприятности накапливались снежным комом, видимо желая подгрести под себя мою подруженьку. Её уволили с работы, на которую она устроилась с превеликим трудом — опыта не было, мы только после универа. Жена начальника приревновала к хорошенькой секретарше и закатила настоящий скандал. Начальнику видимо было проще уволить несчастную девушку, чем успокоить дражайшую половину.       — Ты как? — спросила тогда я, когда мы вновь собрались на моей малюсенькой кухоньке, с трудом вмещавшей в себя двухкомфорочную плиту, низенький холодильник, небольшой кухонный стол, раковину и кофемашину.       — Жить буду, — ответила она хрипло, запивая слёзы бокалом сухого красного. — Правда плохо.       Дело в том, что с родителями Ника разругалась ещё после школы — те никак не хотели принять то, что семейная профессия медика её не интересует никак. Она ушла из дома, начала снимать квартиру и смогла поступить на Юрфак МГУ (Я училась на Химфаке). И даже на получении красного диплома её поздравляли не родители, а школьные друзья и младший брат, учившийся по заветам семьи на хирурга. Так что потеря пусть и не очень, но прибыльной работы, больно ударила по её карману.       — Переезжай ко мне, — сказала я, но она только покачала головой.       Я жила в маленькой однушке, доставшейся мне от двоюродной бабки, непонятно с чего питавшей ко мне тёплые чувства и потому отписавшей всё имущество единственной наследнице — мне. Мне было бы не сложно достать с балкона старенькое кресло, вполне себе раскладывающееся в кровать, но Вероника была слишком гордой для принятия помощи. Даже такой необходимой. Даже от меня, её лучшей подруги.       — Я справлюсь, — ответила она с улыбкой на заплаканном лице.       Я вздохнула. Её упрямство не могли перебороть никакие тяжёлые времена. Под угрозой смертельной обиды она взяла у меня деньги — разумеется, в долг (иначе она не соглашалась) и ушла. Ненадолго.       Говорят, жизнь, как зебра. Чёрная полоса, белая полоса, снова чёрная, и снова белая. Только сейчас я поняла, что никто не завершает поговорку до конца. После всех этих полос рано или поздно наступает жопа. Видимо, именно дотуда и добралась Ника.       Меньше чем через две недели Нику ограбили на улице, сломав моей невезучей подружке лучевую кость нехорошим переломом со смещением. Запивая несчастье крепчайшим зелёным чаем с двумя ложками сахара, Ника весело помахивала гипсом, а в глазах вновь собирались слёзы. В этот раз я самолично собрала её вещи и перевезла себе, хоть она и протестовала. Но я её не слушала. Готовить одной рукой она не сможет — она и с двумя не очень-то справлялась. А готовая пища стоит недёшево, так что ей, так и не нашедшей работу, придётся совсем уж тяжко.       Пока заживала рука, а Ника жила со мной, череда неприятностей вроде прекратилась. Прорвавшись сквозь протесты подруги, я помогла устроиться ей помощником штатного юриста в фирме отца. Ника была против, а отец поблагодарил меня за перспективную и ответственную сотрудницу. Жить стало легче.       Однако стоило вздохнуть с облегчением, а Нике съехать от меня — новая неприятность.У отца Ники нашли опухоль мозга. Причём далеко не в первой стадии, и даже не во второй. Не спасти. Сломив свою гордость, подруга вернулась в семью — теперь все эти недопонимания казались неважными перед угрозой смерти.       Похороны. И опять слезоразлив на моей кухне. Ника похудела, осунулась, запали щёки, потускнела кожа. От моей жизнерадостной, весёлой оптимистичной подружки остался лишь бледный акварельный набросок, размытый солёным океаном слёз. Ника с головой погрузилась в работу и за пару месяцев смогла стать из помощника юриста самостоятельным работником. Только радости ей это не приносило.       Спустя три месяца после смерти отца угасла и мать. Сгорела, как спичка, в лихорадке. Новые похороны и совсем потухшая Вероника. Если бы не слёзы, было бы сложно отличить её от трупа. Больно смотреть.       Её брат привёл в дом девушку — как врач, он относился к смерти философски. Ника стала там лишней, она как приведение бродила по квартире по ночам, пугая невесту брата смертельной бледностью и лихорадочным отблеском глаз. Забрала её к себе вновь. Очень боюсь за неё.       Так мы и жили вдвоём. Ника стала редко появляться дома, сутками пропадая на работе и даже ночуя в кабинете. Я решила, что так она пытается пережить страшную утрату и не трогала её, лишь стараясь следить за её питанием — сама она часто забывала про пищу.       В один день Ника не вернулась домой. Это не было новым, как я и говорила ранее, она часто оставалась на ночь в офисе. Но она не пришла и на следующий день. Мало того, вместо неё по телефону отвечал автоответчик. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Я заволновалась. Приехав в офис, я узнала, что Ника вышла вчерашним вечером, даже не задержавшись по своему обыкновению, а сегодня и вовсе не появлялась на работе. Я испугалась.       Я в третий раз обзванивала все больницы и морги, когда тихо пиликнуло сообщение. Ника? «Этот абонент снова в сети. Вы можете позвонить ему. Билайн»       Дрожащими пальцами я набрала её номер телефона. Послышались гудки. «Господи, пусть она ответит». В момент, когда надпись «Вызов абонента Ника…» сменился таймингом звонка, я была готова уверовать в высшие силы. Но вместо звонкого, высокого голоса моей подружки послышался чей-то баритон.       — Ало? — сказала я слегка надломлено.       — Вы Анастасия Таволжанская? — спросили меня.       — Да, — ответила я. — А вы кто? Что с Вероникой?       — Вероника? Это её телефон?       — Да! Да! Что с ней? — я не сдерживала беспокойства. В моём голосе слышалась нервозность.       — Хозяйку этого телефона сбила машина. Опасности жизни уже нет, сегодня её перевели из реанимации в простую палату. Она пришла в сознание и попросила зарядить телефон. Как только он включился, позвонили вы.       Я вздохнула с облегчением. Пусть сбила машина, пусть в больнице, но жива!       — Где она? — нетерпеливо спросила я. — Скажите же!       — 23 городская больница, отделение травматологии. Спросите Вельских Алексея Борисовича — это моё имя, я её лечащий врач. И можете назвать её полное имя — она попала к нам совсем без документов, а говорить и писать сейчас не может.       — Рейлина Вероника Николаевна, 25 лет. До свидания! — я бросила трубку и засобиралась в больницу.       Набрав Никиных вещей, я подъехала к зданию на такси — в таком состоянии я решила не садиться за руль. Почти вбежав в отделение, я спросила врача, и меня направили в его кабинет.       «Вельских А.Б.» — гласила табличка. Я постучалась и вошла, не дождавшись ответа. Внутри за столом сидел грузный мужчина лет сорока. Он поздоровался со мной, и я сразу узнала голос из телефона. Мне предложили присесть и чаю. Я села на стул посетителя, но от чая отказалась. Не до него сейчас.       — Что с Вероникой? — это было всё, что волновало меня на данный момент.       — Сотрясение мозга первой степени, множественные переломы, в том числе и позвоночника. Ваша подруга больше не сможет ходить, парализовано всё тело ниже поясницы. Так же повреждены некоторые лицевые мышцы и слёзный канал. Первое время также не будет голоса — после он восстановится. И… повреждения внутренних органов. Ваша подруга не сможет оправиться до конца.       Я упала в обморок. Просто и без затей. Врач сказал, что я разом стала белее мела и лишилась сознания.Наверное, это выглядело даже красиво. Поваляться мне не дали: спустя пару минут я уже сидела прямо и дрожащими руками крепко-крепко сжимала обжигающе-горячую кружку всё-таки выданного мне чая. Сладкого.       — Я могу её увидеть? — сиплым голосом сказала я, готовая даже стоять на коленях ради положительного ответа. Мне было физически необходимо увидеть Нику и убедиться, что всё не так страшно. Самообман и надежда в действии.       Меня заставили допить чай и повели в палату. Увидев Нику, я была готова зарыдать, но в обморок уже не падала. Моя подруга была забинтована на манер мумии, на руке стоял катетер, к носу подведён кислородный бустер. Лицо также было скрыто бинтами, видны оставались только воспалённые голубые глаза, нос с аппаратурой и сбитые губы с подсохшей кровавой корочкой.       — Ника… — прошептала я, хватаясь за стену. Стоять было тяжело, хотелось упасть на колени перед её кроватью и зарыдать.       — Настя… — почти беззвучно сказала она. В её голосе слышались всепоглощающая нежность и тепло.       Слёзы вопреки моим усилиям закапали по щекам.       — Ника, Никочка… Как же так…       Я последовала своему желанию и опустилась перед её кроватью. Врач тактично вышел.       — Настя…       Ей было тяжело говорить, я это видела, но она упорно пыталась что-то сказать.       — Не плачь… — она погладила меня по волосам слабой забинтованной рукой.       — Хорошо, Ника… Хорошо. Я не буду плакать, не буду. — Слёзы продолжали литься из глаз, но я изо всех сил пыталась их остановить. Я не буду плакать.       — А вот я теперь никогда не смогу плакать, — она улыбалась очень грустно. — И ходить не смогу… Я, наверное, умру.       — Нет! — воскликнула я. — Нет! Ты ни за что не умрёшь! Ты будешь жить долго-долго и счастливо-счастливо!       Мне было слишком больно слышать такие слова. Слёзы полились с новой силой. Но в глубине души, в самом её чёрном уголочке, я понимала, что Ника права. С повреждением внутренних органов можно прожить. Но только если в остальном ты полностью здоров.       Спустя три месяца и две недели я забрала Нику из больницы. А ещё через полгода она умерла в возрасте 26 лет. Она умерла в свой день рождения. Её последние слова — «На моём памятнике будет красивая дата. А ты, Настя, больше не плачь. И я теперь точно не буду. Обещай мне…». Я пообещала. Но слово своё сдержать не смогла.