Тени

Сегодня Азирафаэль решил умереть. Он в меру своих сил прибрался в доме, оставил приходящей домработнице записку с извинениями и четыре купюры. Потом подумал и добавил ещё три, чтобы получилось семь. Семь — очень хорошее число. Число счастья и удачи. Домработница, конечно, вряд ли обрадуется, столько придётся убирать, но поэтому-то он и извинился. Наверное, она всё-таки его простит. Потом он немного посидел, чтобы отдохнуть перед дорогой в музей. Ему всегда казалось, что старость — нечто спокойное и медленное, но весь мир как будто ускорился: сердце рвано трепыхалось от долгой ходьбы, автобусы и поезда никого не ждали, а люди вокруг бежали, бежали, бежали… Куда они все так спешат? Неужели у них нет и свободной минутки, чтобы просто замедлить шаг, на секунду оторваться от своих телефонов и просто посмотреть вокруг себя? По вечерам они с Кроули садились читать книги вслух. Долго готовились: Азирафаэль выбирал историю, Кроули заваривал чай или какао, раскладывал пирожные или печенье в красивую вазу — ворчал, мол, зачем пачкать посуду, если можно есть прямо из банки, но исправно каждый вечер перекладывал сладости, — потом они садились, обменивались новостями о прошедшем рабочем дне, Кроули всё больше жаловался на бестолковых коллег, но Азирафаэль обычно давал ему возможность выговориться, ведь лучше смириться и немного послушать, чем потом мириться с демонстративно молчащим Кроули. А затем они читали. Азирафаэль очень любил читать вслух, но ещё больше любил слушать. Читал Кроули неважно, как будто слова от него разбегались, — потом Азирафаэль всё-таки догадался, что зрение у Кроули совсем плохое, хоть тот не признавался и наотрез отказывался носить купленные ему очки, пусть они и были и страшно модными, в этом Азирафаэль был уверен. Но всё равно эти вечера были по-настоящему волшебными. Ещё нигде и никогда Азирафаэль не чувствовал себя так хорошо. Нигде ещё он не чувствовал себя дома. В маленьком коттедже, ужасно современном и непонятным образом уютном, теперь стало очень пусто. Постоянно натыкаясь глазами то на кожаный диван, то на плетёный стул на веранде, он постоянно вспоминал Кроули, как он, подобрав ноги, сидел и грелся на солнце, поправлял сползшие солнечные очки и до ужаса серьёзным тоном рассказывал об очередном происшествии на работе. Азирафаэль хохотал до слёз, до того странного, неясного момента, когда хочется плакать по-настоящему и вдруг забываешь, почему ты проживаешь именно эту жизнь, а никакую другую. В последнее время Кроули уже не мог забираться в кресло с ногами, а потому Азирафаэль подарил ему плед, весь зелёный от вытканных на нём листьев; он садился на солнце и, закутавшись, дремал. Азирафаэль надел пальто и вышел из дома. Не забыл запереть дверь и спрятать ключ в горшке с амарантами. Пора было пересадить его в землю, но обычно этим занимался Кроули. Ярко-фиолетовые гроздья свисали чуть ли не до самой земли, и Азирафаэль на секунду остановился и схватился за сердце. Пригоршню самых разнообразных таблеток, что ему прописал врач, он уже выпил, но всё равно сердце сегодня болело особенно сильно, как будто кости сдавливали его всё сильнее и сильнее, — ему вдруг показалось, что из окна выглядывает Кроули и машет ему на прощанье. Только бы протянуть до вечера. В музее почти никого не было. Только в два часа пришла группа школьников, из них половина всё время тыкала в свои телефоны, другая половина норовила отковырять кусочек обоев или нацарапать что-нибудь непристойное на деревянных панелях, поэтому то и дело до Азирафаэля доносились строгие замечания смотрителей. Только один какой-то мальчик ни на шаг не отставал от экскурсовода — он заметил школьника в открытую дверь своего кабинета. На его лице была написана сосредоточенная жажда знаний, и на мгновение Азирафаэль даже отвлёкся от бумаг и засмотрелся: маленький мальчик в форме, стоявший рядом с девушкой в костюме служанки и внимательно её слушавший. Наверное, таких на всём белом свете совсем мало и с каждом годом становится всё меньше. Как жаль, что человечество обречено и так, без всякого Апокалипсиса. В музей его взяли в тот же день, когда он подал своё резюме и сопроводительное письмо. Точнее, резюме, составленное Кроули, и эссе о быте эпохи Регентства. Легко писать о предмете, в котором хорошо разбираешься, особенно если тебе помогает такой же сведущий товарищ. Эссе растянулось на несколько десятков страниц, и руководство наверняка оценило такое рвение, потому что уже на следующий же день его пригласили на собеседование, а после сразу же предложили выйти на работу. Сперва ему дали должность обыкновенного смотрителя, потом научного сотрудника, а через десять лет у Азирафаэля появился собственный кабинет и дверь с гордой табличкой «Дирекция». В кабинете едва хватало места для стола, стула и дивана, но Азирафаэлю нравилась эта комнатушка, хотя бы потому, что она напоминала подсобку книжного магазина; в ней тоже было много уюта и заботы. Казалось, краем взгляда он даже замечал небрежно кинутый на диван тёмный пиджак и пару бокалов для вина. Он никогда не оборачивался посмотреть наверняка: иногда лучше не знать. Работать в музее всегда было скучно и монотонно — Азирафаэль обожал свою работу. Каждый раз он приходил в один и тот же кабинет, в один и тот же дом, точно знал, где стоит подсвечник в гостиной, куда вернуть взятую из библиотеки книгу, где пройти чуть боком, чтобы не удариться о подставку для ног. Лицо, смотревшее на него из зеркала, каждый день менялось — даже не всегда физически, но только на каком-то другом уровне. Он не мог привыкнуть к этому непрерывному потоку жизни, и то, что обычно радует людей — вперёд, вперёд, только вперёд! — только ещё больше его печалило. Интересно, привык ли к этому Кроули? Он никогда ничем не делился, вечно молчал и держал всё при себе, словно скупой рыцарь из старой трагедии. Экскурсия уже закончилась, и Азирафаэль вышел из кабинета, чтобы ещё раз проверить, всё ли осталось на своих местах. Когда он прошёл в парадную спальню, то чуть не налетел на какого-то заблудившегося школьника. — Осторожнее! — забеспокоился он и узнал в мальчике того самого, что зачарованно слушал экскурсовода. — Простите, — тут же извинился тот и запнулся, словно не решался продолжить. Азирафаэль ободряюще улыбнулся, и ребёнок всё-таки спросил: — Вы не знаете, где здесь детская? Мисс Энн сказала, что там много старых игрушек, и я бы очень хотел посмотреть. — К сожалению, сегодня детская закрыта для посетителей, — с грустью сообщил ему Азирафаэль, и плечи мальчика еле заметно поникли. Пиджак был ему узок, а рукава рубашки испачканы краской. — Тогда извините, спасибо. Мальчик уже собрался уходить, но Азирафаэль вдруг представил на его месте себя, как он только устроился сюда, и всё ему казалось необыкновенным, почти волшебным. Впервые он жил как обыкновенный человек, и он всё время ждал какого-нибудь чуда. Тогда он убеждал себя, мол, это просто новизна окружающего его мира, а потом он всё-таки со стыдом признался: он желал прощения. Ему так хотелось вернуться в бессмертие, хотелось с каждой новой морщинкой, мельком замеченной в зеркало, с каждым неудачным днём, когда болело сердце. Наверное, так живут все люди, они мечтают о чём-то эфемерном и до конца не осознают, что жаждут жизни, вечной жизни. В каждом луче света и упавшей на подоконник тени они ищут ответ на главный вопрос мироздания — и ключ к бессмертию. За многие годы Азирафаэль смирился, что ответа и ключа нет, а вот у этого мальчика только всё впереди, и ни в коем случае нельзя его разочаровать. Как там сказал русский классик? Счастье всего мира не стоит одной слезинки ребёнка. Да и всё равно эту самую детскую закрыли только из-за того, что боялись такого количества школьников, один-то вряд ли нанесёт комнате ущерб. Азирафаэль наклонился и заговорщицки подмигнул: — Если ты никому не скажешь, то я покажу тебе детскую. Глаза мальчика зажглись. — Я никому не скажу, обещаю! — прошептал он, почувствовав себя частью большой тайны. — Тогда идём. Азирафаэль протянул ему руку, и тот вложил в неё свою ладошку. — Как тебя зовут? — Энтони Гудман. А вас? — Мистер Фелл, — в свою очередь представился Азирафаэль и слегка сжал его руку. Только сделал он это, скорее, не из вежливости, а от такого знакомого, хоть и бывшего не совсем настоящим, имени. Не удержавшись, он добавил: — Я когда-то знал одного Энтони. — Да? — тут же оживился мальчик, всем почему-то всегда нравится слушать про своих тёзок. — Кем он работал? — Он был кем-то вроде политика. Это была лишь полуправда: Кроули работал в комитете по связям с общественностью, потому что он очень любил и в то же время всей душой — или что там у них всё-таки было? — ненавидел людей. Он с извращённым удовольствием пересказывал Азирафаэлю свои будни, в лицах показывал разговоры с туповатыми горожанами и с упоением сетовал на не уступающих им в глупости коллег. Особенно Кроули любил, когда начиналась очередная предвыборная кампания и ему поручали придумать рекламу и бесконечные лозунги. Он откровенно потешался, придумывал самые невообразимые: «Как жить? Решайте сами!», «Голосуй или проиграешь», на самого упитанного кандидата — «Настало время затянуть пояса». С одной стороны, Азирафаэль такой политики (во всех смыслах этого слова) не одобрял, однако с другой — понимал, что Кроули очень скучает по своей безграничной власти над человеческими мыслями и чувствами. Когда-то он по единственному своему желанию мог вывести из себя полгорода, а теперь ему приходилось мириться со своей беспомощностью, с положением наравне с теми или даже ниже тех, кто когда-то едва ли не полностью зависел от его настроения. Ведь он, в отличие от застрявших в прошлом демонов, мыслил масштабно. Всё это объяснить школьнику было бы непросто, а потому Азирафаэль ничего не стал добавлять. — Политик? Правда? — заинтересовался Энтони. — Значит, он знаменитость? — Вовсе нет, — усмехнулся Азирафаэль. — Впрочем, он был известен в определённых кругах. Но нет, он никакая не знаменитость. И его уже нет с нами. — Ой. То есть мне жаль. Простите. — Ничего страшного. Энтони притих и засопел. Видимо, родители частенько ругают его — как все родители ругают детей — за прямоту и лишние расспросы. Впрочем, Азирафаэль его действительно не винил: только искреннее, чистое любопытство ребёнка вытягивает у людей правду. Ребёнку нельзя объяснить сложно, приходится искать простое, а именно в этой простоте, в избавленной от шелухи притворности и кокетства фразе кроется истина. Он выпустил руку Энтони и достал связку ключей. — Вот и пришли. Готов? Наверное, Энтони закивал, потому что ничего не ответил, но потом вспомнил, что мистер Фелл его не видит, и восторженно сказал: — Да! — Только помни, — наставлял его Азирафаэль, открывая дверь, — ничего трогать нельзя, только смотреть. И восхищаться. Энтони поддакнул и заглянул в соседнюю дверь. — Это спальня хозяйки, — объявил он. — Мы здесь были. — Детская всегда находилась недалеко от комнаты матери, чтобы она могла в любой момент заглянуть к ним, а они — ответить ей урок или пожелать ей спокойной ночи. Но обычно матери, за редким исключением, мало занимались с детьми. Это входило в обязанности гувернанток и приходящих учителей. Азирафаэль аккуратно отпер дверь и пригласил Энтони внутрь. Мальчик осторожно, словно боялся кого-то разбудить, зашёл в комнату и остановился у самого порога, разглядывая многочисленные игрушки. Семья, когда-то обитавшая в музее и называвшая его своим домом, была вполне знатной и могла позволить себе не скупиться на различные излишества, но эпоха Регентства на всё наложила отпечаток прижимистости и экономии, а потому забав у детей было немного: простенькие игры, примитивные куклы в пышных нарядах под стать взрослым, жутковатые тряпичные животные. Только одна вещица заслуживала внимания — богато украшенный дом, так похожий на настоящий. Казалось, что куклам действительно требуются все эти комнаты и предметы: отвернёшься — и кухарка примется резать овощи, горничная — стелить постель, а элегантная леди отправится на прогулку. Энтони молча разглядывал дом, не решаясь пройти дальше. Азирафаэль отлично его понимал: он и сам очень любил эту вещицу. Пожалуй, она была одной из немногих игрушек, которым могли бы позавидовать современные дети, сейчас такой изысканной, кропотливой работы не встретишь. — Очень красиво, — наконец выдохнул Энтони. Он всё никак не мог оторвать взгляд. Длинные ресницы, которым так завидуют девушки, но хвастаются ими одни только мальчики, казались золотистыми в лучах выглянувшего из-за тучи солнца, а на щеках плясали еле заметные веснушки. «Если бы Кроули был ребёнком, он был бы похож на этого мальчика», — подумал Азирафаэль, и сердце сладко заныло; не от боли, но от красоты этого мира. Кроули больше не ходит по этой земле, но вот перед ним стоит новое поколение, за ним будет ещё, и ещё, и ещё. Никогда не закончится эта бесконечная цепочка из людей. Кто-то будет уходить, а на их место встанут новые. Да, когда-нибудь мир всё-таки снова окажется на самом краю пропасти, но вдруг найдутся новые Азирафаэль и Кроули, жаждущие спасти свой дом? — Спасибо вам огромное, — вывел Азирафаэля из задумчивости голос Энтони. — Правда спасибо! Большое спасибо! — Мне лестно слышать, что тебе понравилось, — улыбнулся Азирафаэль и чуть не потрепал его по голове, но потом решил, что с его стороны это будет большая вольность. — А теперь тебе пора идти. Где твоя группа? — Они уже ушли, только мисс Энн осталась. Меня мама заберёт. — Тогда давай я тебя провожу. Азирафаэль тщательно закрыл дверь и зашёл в свой кабинет, он собирался уйти домой пораньше. Надо было ещё попрощаться с городом. Внизу у лестницы стояла молодая девушка с лицом-сердечком и непропорционально полными губами. Азирафаэль украдкой залюбовался этим лицом: ему очень нравилась неправильная гармония. Иногда все части по отдельности кажутся некрасивыми, почти уродливыми, но природа складывает их все вместе и, видимо, запечатлевает на них свой поцелуй, потому что такие люди выглядят настоящими детьми человеческими, будто вчера они купались в реке с музами, а сегодня решили остаться в нашем настоящем, чтобы украсить этот жестокий мир любовью. Выглядела девушка немного обеспокоенно, и Азирафаэль решил, что это и есть мисс Энн. Действительно, Энтони повернулся к нему, ещё раз пламенно поблагодарил и попрощался. — Мисс Энн подождёт вместе со мной, — успокоил он его. Девушка перехватила взгляд Азирафаэля и помахала рукой. Он в ответ кивнул и повернулся к Энтони. — Не забудь, что детская — наш секрет, — напомнил он ему. — Конечно, — серьёзно кивнул Энтони. Впрочем, Азирафаэль очень надеялся, что родителям он о своём приключении всё-таки расскажет, они ведь так радуются любым крохам оказанного им доверия. А чем старше будет Энтони, тем меньше будет баловать их посвящением в свои тайны. Энтони вприпрыжку спустился по лестнице и тут же начал что-то упоённо рассказывать мисс Энн. Та важно кивала и поправляла лацканы его пиджака. Азирафаэль задержался, чтобы последний раз посмотреть на них. В их позах и жестах сквозили радость и нетерпеливое предвкушение будущего. Молодость никогда не желает остановиться даже на мгновение, всё время спешит куда-то вперёд, а потом, в старости, жалеет об упущенном времени. Азирафаэль тоже раньше думал — даже знал! — что жизнь его вечная. А теперь сокрушался, что жил без оглядки. Звучит невероятно пышно и пафосно, а сердцу всё равно холодно и горько. На улице потеплело, и Азирафаэль расстегнул пальто и улыбнулся, глядя на солнце. Последний день на Земле — и погода неожиданно решила побаловать его, а заодно и весь город. Может, даже не начнётся обещанный вечером дождь. На улицах пока было не слишком людно, но когда он дошёл до кафе, то заметил, что все столики на улице уже заняты. Он решил зайти внутрь и сделать заказ, а потом ещё раз попытать счастье. И что же он закажет на свой последний ужин? Точнее, обед — слишком рано он прощается. Но ничего, он всё равно хотел ещё перечитать какую-нибудь книгу напоследок. Наверное, литературы ему будет не хватать больше всего, но скучать по чтению он будет меньше, чем скучает сейчас по Кроули. Азирафаэль ещё раз внимательно изучил меню, хотя ходил сюда уже не меньше тридцати лет, а блюда не менялись ни разу. В итоге Азирафаэль заказал яйца «Бенедикт», кусок ангельского пирога, бриоши, ромовую бабу — и большой чайник «Юбилея». А ещё две чашки. Попросив девушку вынести всё на улицу, он выглянул и — вот удача! — заметил, как из-за столика встаёт пара. Он тут же сел на стул и скинул плащ: солнце продолжало пригревать. Официантка принесла его обед, и Азирафаэль поблагодарил её, сразу же расплатившись и оставив щедрые чаевые, что свойственно было, скорее, Кроули. Теперь осталось только составить предсмертную записку. Что-нибудь разумное, но не слишком. Что-нибудь для усталого полицейского, вызванного испуганной домработницей, чтобы он сразу понял: обыкновенное самоубийство, никто ни в чём не виноват. И не дай кто-нибудь он решит глянуть старые документы — их просто-напросто не существует. Может, надо сделать упор на одиночество? Мол, он совсем один, без родственников, вот и решил уйти. Нет, опасно, могут начать искать этих самых родственников. Болезнь? Никакой серьёзной болезни и в помине не было. Даже депрессии никакой ему не диагностировали. Наверное, стоило подумать об этом раньше. А всё-таки печаль и разочарование — самый безопасный вариант. «Я чувствовал себя страшно одиноко и понял, что не могу жить так дальше…» Мимо прошёл какой-то мужчина и внимательно посмотрел на Азирафаэля. Азирафаэль внимательно посмотрел на него и подумал, что где-то уже видел его. В манере держать себя и в выражении его лица прятались давно забытые призраки прошлого, словно в дверь постучался старый знакомый. Но мужчина уже скрылся из виду, и Азирафаэль почему-то вспомнил, как Кроули торопливо и по-деловому говорил ему по телефону, что мир умрёт ровно через одиннадцать лет. И вроде это звучало страшно, чудовищно и несправедливо — и всё же пленительно-правильно. Наконец-то в мире появилась одна-единственная константа: день и час смерти. Вот и сейчас он тоже знает, что сегодня вечером умрёт, и у него есть несколько часов, чтобы попрощаться с этим миром. Тогда они силились предотвратить конец света, но сейчас Азирафаэль размышлял о прошлом и снова задавался вопросом: а вдруг они помешали тому, чему было суждено случиться? И теперь это наказание действительно заслужено. Вдруг после Апокалипсиса было бы лучше? Вдруг после нескольких вечностей Бог решила бы снова придумать планету Земля, на этот раз даже прекраснее, чем её предшественницу, и их с Кроули дороги вновь пересеклись на ней, и снова понеслось вперёд колесо Судьбы. Мужчина, только что его рассматривающий, опять вышел из-за угла и вперил в него взгляд. Азирафаэль заглянул ему в глаза и приглашающе улыбнулся. Он точно видел его где-то раньше: высокий лоб, чуть завивающиеся локоны, капризный рот, благочестивый взгляд, словно с картины Боттичелли… — Прошу прощения за странный вопрос, но мы с вами не встречались однажды на секретной военной базе? — весело спросил у него Адам, остановившись у столика, и Азирафаэль улыбнулся. — Да-да, припоминаю что-то такое. Кажется, ты был Антихристом, а я ангелом. Адам рассмеялся, почти что неприлично, но люди вокруг вместо недовольства еле слышно зашептались, словно в восхищении. На мгновение Азирафаэль позавидовал ему: даже у него после конца света осталось хоть что-то, а у них с Кроули украли всё. Но жгучая волна ненависти тут же улеглась, как только Адам сел на соседнее кресло и подвинул к себе пустую чашку. — Вот это встреча! Вы не против? — Он приподнял чашку, и Азирафаэль кивнул. — Я тоже, признаться, совершенно не ожидал видеть тебя после стольких лет. И я очень рад, что ты в добром здравии. — И я тоже очень рад, — поспешил заверить его Адам, подливая себя чая. — Вы очень изменились, если позволите. Я думал, что ангелы и всякие такие создания не меняются, только если сами не захотят. — Всё верно, — подтвердил Азирафаэль, но не стал продолжать. Адам его, конечно же, понял. Выглядел он просто замечательно: прошло больше тридцати лет, но на лице едва были заметны морщины, только те, что обязательно появляются от слишком широких улыбок. Глаза цвета неба — но только не сегодняшнего. Уверенные, полные движения; такие люди любят жизнь, всю без остатка, не боятся ошибиться или оступиться, потому что после самого страшного падения готовы подняться и идти дальше. Азирафаэль подумал, что Люцифер наверняка вздыхает каждый раз, когда смотрит на своё дитя, представляет, как бы красиво тот смотрелся среди руин этого бренного мира. — Только я совершенно не помню ваших имён, — честно сознался Адам. Он уже успел подхватить бриошь — с разрешения Азирафаэля — и выглядел крайне довольно. — Азирафаэль, — с улыбкой ответил он, страшась следующего вопроса. — А вашего друга зовут… — Кроули, — продолжил он, и жизнь всё ещё шла своим чередом. Он так давно не произносил его имя — целую вечность. И язык, кажется, уже успел позабыть простые движения, словно никогда их и не существовало на свете. — Только звали, — спокойно поправил он. — Его уже нет в живых. На лице Адама написано совершенно детское удивление — точно так же он смотрел на них, когда они вдруг ни с того ни с сего предстали перед ним, перенесли в пустыню и попросили не разрушать их дом, потому что другого у них не было. — Простите, я совсем не знал, — искренне извинился он, но Азирафаэль только покачал головой, и Адам опять всё понял и сменил тему. — Вы теперь живёте здесь? — Да, переехали сразу после Апокалипсиса. Здесь очень спокойно. — Очень рад за вас, Азирафаэль, — улыбнулся Адам. — Надеюсь, вы придумали себе имя и фамилию? — Уже давным-давно, — успокоил он его. Точнее, это Кроули придумал и очень долго, пожалуй, даже всегда, подтрунивал над «мистером Феллом». — Но ими мало кто интересуется. — Это, наверное, к лучшему, — предположил Адам. — Мне тоже иногда хочется, чтобы никто обо мне не вспоминал. Азирафаэль расслышал, что он кокетничает и не упускает случая насладиться вниманием. — Кем же работает бывший Антихрист? — поинтересовался он, предположив, что, судя по костюму и общему впечатлению, Адам наверняка работает в какой-нибудь большой фирме, причём наверняка занимает не самую последнюю должность. Он не ошибся. — Я партнёр в адвокатской конторе. — Барристер, не меньше. Адам не удивился. — Он самый. Мне нравится. Конечно, от выступлений на публику такой не утомится никогда. — И линию защиты продумывать интереснее, — продолжил Адам, — намного интереснее, чем на другой стороне. Прозвучало почти как вызов, но Азирафаэль чуть не рассмеялся. — Каждый выбирает по себе… Адам не стушевался, по сравнению с судебными заседаниями это ему кажется детской забавой. Азирафаэль представляет его перед публикой в зале суда, цепкий взгляд, расслабленная поза, громкий голос. Пресса его обожает, особенно телевизионщики: его лицо обещает простым англичанам в крохотных гостиных защиту от большого страшного правительства. — Я встречался с клиентом, сейчас собираюсь домой. А вы что поделываете? — Работаю в музее, — ответил Азирафаэль. — Только вот сегодня ушёл пораньше, захотелось отдохнуть. Вспомнить былое. И тут ты появился, как по… заказу. А вдруг это судьба? И Адам присел к нему за столик не просто так, а потому что он сделал правильный выбор. И теперь он попрощается с теми, кого знал. Таких немного, пожалуй, один только Адам. Ещё с утра был Энтони, но Азирафаэль очень надеется встретиться с ним ещё раз, уже по другую сторону. Что ещё? Его магазин! Он улыбнулся, вспомнив о Лондоне и лавке на углу двух модных улочек. Адам как будто прочитал его мысли: — У вас, кажется, была в Лондоне лавка? Что с ней стало? — Не знаю, — честно признался Азирафаэль. — Я не был там с того самого дня. Но очень по ней скучаю. Может, съезжу. Адам отряхнул пальцы от крошек и что-то прикинул в уме, а потом предложил: — Хотите совершить небольшое путешествие? Я собираюсь вернуться домой, а завтра снова поеду сюда — отвезти вас в магазин? Солнце разложило свои лучи по серебряным ложкам, и они благодарно засверкали. — Если магазин ещё пустует, то вы можете переночевать там, никто не узнает. Во всяком случае, от меня, — продолжил Адам и подмигнул. Тут же Азирафаэль представил его на месте Энтони. — Если нет, то мы с семьёй всё ещё живём в Тэдфилде, будем рады пустить вас в гостевую спальню. Бесконечные полки с книгами, пыльные окна, небольшой запас восхитительного вина в подсобке, до боли знакомый закуток с продавленными диванами — как бы ему хотелось повидать всё это напоследок! И Адам так уверено говорил, Азирафаэлю даже показалось, что он всё знает. Ему открыто какое-то тайное знание, теперь навсегда скрытое от него, но доступное причастным к иному миру существам. Что ему терять? Он даже может при желании покончить с собой и там, в магазине. Получится даже символичнее и романтичнее, Кроули бы точно не одобрил, но понял. Зато напоследок он действительно сделает полный круг по своим воспоминаниям, которых в итоге оказалось совсем мало. Кому нужны эти фантомы и блеклые картинки, если не с кем ими поделиться? С Кроули они, бывало, весь вечер не открывали книг, а только говорили, говорили, говорили… Медленно серело ночное небо, а они только шли спать, пьяные от былых дней и былой силы. С Кроули он совершенно не жалел, что растерял не просто свою благодать, а даже и всё бессмертие. — Если это тебя не слишком затруднит, то я согласен, — спокойно сказал Азирафаэль. — Только я бы сперва зашёл домой, у меня до сих пор есть ключи от магазина, вдруг они пригодятся и я не зря хранил их столько лет. — Конечно! — оживился Адам. Он тут же вскочил и отряхнул брюки. — Я вас подвезу. Он помог Азирафаэлю и повёл его к машине. Азирафаэль даже не поверил своим глазам: «Бентли», только уже, конечно же, новый. Неужели он прокатится в свой книжный магазин на «Бентли»? И кого в последний раз провожали с такими почестями? В салоне даже пахло почти как в машине Кроули — какими-то цветами, немного одеколоном и дорогой кожей. И Адам водил тоже почти как Кроули, дерзко, бесстрашно, словно нечего терять, а этот день может враз стать последним, значит, надо прожить его так, чтобы запомнить и запомниться. Может, Адам действительно был бессмертным? Уж слишком благостно выглядело его лицо. Наверняка он ответит на прямой вопрос, но Азирафаэль почему-то не хотел его задавать; он вспомнил, как раскалённым железом коснулась его зависть в первые минуты встречи, и не желал мучиться и дальше. Затормозив у его дома, Адам открыл дверь Азирафаэлю и похвалил его вкус. Или их? Он не слышал ясно, но не стал переспрашивать, а просто поблагодарил. Извинился, что не будет спешить, и Адам заверил его, что торопиться некуда. Азирафаэль снова обошёл дом, убрал записку для приходящей уборщицы, но оставил деньги. Зашёл к себе в кабинет, нашёл у самой стенки ящика ключи и взвесил их в руке. Неужели подойдут?.. Потом пошёл в спальню и открыл нижний ящик тумбы. Под Библией лежал револьвер Кроули, и Азирафаэль положил его в пальто. Кроули заставил его научиться им пользоваться, как будто в любой момент к ним нагрянет мафия и придётся защищаться. Потом он последний раз окинул взглядом дом. Он сюда уже не вернётся. Здесь они провели крошечную часть своих жизней, и Азирафаэль вдруг чётко понял, что эти несчастные года были счастливее, чем все предшествующие им века. И ради них и стоило жить. В окно он видел, как у машины стоит Адам и разглядывает вазы с амарантами. Азирафаэль понадеялся, что кто-нибудь всё-таки догадается их пересадить: это были последние цветы, что посадил Кроули. — Нашли ключи? — спросил у него Адам, как только Азирафаэль появился на пороге, и тот триумфально показал ему связку. Адам еле слышно подбодрил его, словно они только что сдали все университетские экзамены. Когда они садились в машину, только-только наступали сумерки — а вместе с ними дождь. Азирафаэль знал, что ехать им часа три, может, чуть меньше. Во всяком случае, лет тридцать назад эти три часа стали самыми длинными в его жизни: Кроули заразил его паническим ужасом перед неизвестным, и Азирафаэлю казалось, что вот-вот их догонят и сделают что-нибудь ужасное. Никто догонять не стал, потому что самое ужасное уже было сделано. Они то молчали, то тихо разговаривали. Адам рассказал ему о семье («Мама с папой в добром здравии; я женился, два ребёнка — мальчик и девочка»), о своей практике, о работе. Азирафаэль описал ему музей и даже пару раз упомянул Кроули, впрочем, не вдаваясь в подробности. А потом в груди разлилось чужое, давно забытое тепло. — А вот и Тэдфилд, — бодро объявил Адам. Сквозь капли всё усиливающегося дождя Азирафаэль разглядел редкие огоньки. Это мог бы быть любой другой город, но Азирафаэль почувствовал, что это здесь. Здесь они когда-то, в другой жизни, потеряли Антихриста, а потом помогали ему плюнуть на собственное предназначение. Тишина и спокойствие. Даже теперь, после стольких лет, здесь царил мир в полном смысле этого слова. Эдем, маленький Рай на Земле. Адам, кажется, почувствовал его настроение — он-то сам уже давно привык к этому безграничному покою, всюду следующему за ним. Он замолчал, приглушил радио и поехал чуть медленнее. А Азирафаэль задыхался от боли и сладости, от всего самого прекрасного на Земле. Кто-то любит это место. Кто-то любил в этом месте. Пока они ехали вдоль приземистых домиков, он вспоминал Апокалипсис, Кроули, свой огненный меч, снова куда-то совершенно случайно затерявшийся, всадников, огромный полигон. Кроули стоял рядом с ним и был готов до последнего бороться. За этот мир, за эту планету, за этих людей. За любовь. Они выехали за пределы города, и Азирафаэль сразу же это понял. Он тяжело вздохнул, словно из его объятий выскользнула любовь всей жизни. Сердце защемило, как будто он вот-вот разорвётся, и Азирафаэль достал пузырёк с таблетками и выпил две. Ехали в тишине, только дождь настойчиво просился впустить его внутрь. — Вы думали о Кроули? — тихо спросил Адам и оглянулся на него как будто выжидающе, чувствовал, что сейчас будет что-то важное, но Азирафаэль не знал, что сказать. «Я скучаю»? Никогда эти слова не смогут выразить всю ту боль, что стянула горло и мешает дышать, мыслить, жить. Нет никаких человеческих слов, что передадут всю горечь, весь страх того, что он испытывает. — Однажды мне кто-то рассказал историю о льве и его дрессировщике. Этот лев жил с его семьёй как самый обыкновенный котёнок, потом выступал в цирке и любил своего хозяина, как никого другого. У львов, тигров и даже кошек, несмотря на их плохую репутацию, очень хорошая память. Они всегда запоминают тех, кто был к ним добр и если не отплачивают им тем же, то хотя бы всегда показывают свою благодарность. И вот этот лев состарился и, кажется, почувствовал приближение смерти. И задрал всю семью этого дрессировщика — жену, детей, его самого. Страшное дело. И вот я думаю, что это его благодарность. Он защищал их всю свою жизнь, а потом понял, что после его смерти они останутся одни, решил, что без него им не прожить, а потому избавил их от этой страшной судьбы. Иногда я думаю о том, что Кроули мог бы поступить так же. Избавить меня от этой ужасной пытки — жизни без него. Азирафаэль не знал, действительно ли это случилось или нет, но знал, что последняя часть — правда. Наверное, если бы Кроули был до сих пор жив, а он умирал, он бы тоже боялся, что же случится с его лучшим другом после того, как его не станет. Попытался как-нибудь выжить, продлить свой срок хоть немного, только бы Кроули не оставался в одиночестве. Заскрипело кресло, когда Адам чуть подался вперёд. — А почему… Позволю себе спросить, почему он умер? Азирафаэль улыбнулся, снял очки и вытер ладонью слёзы. — От старости. Люди так мечтают, что они состарятся вместе. Я часто читал об этом в книгах. В романах. И мне казалось, что это так трогательно: провести всю свою жизнь бок о бок с любимым человеком. Не замечать печати времени потому, что ты видишь его каждый день. А потом я состарился рядом с дорогим другом и понял, что всё это полная чушь. Каждая морщинка, каждое пятнышко на коже, каждый седой волос приближают час вашей разлуки. Черту, за которой — неизвестность. Адам помолчал, чувствовал, что Азирафаэль сказал далеко не всё. Но объяснить это было трудно. — Я с каждым биением этого глупого сердца проклинаю тот день, когда мы оба лишились бессмертия, но мне так… Я так счастлив, что всё это время мы были лишь вдвоём. И больше никого. Любовь и ненависть — я всегда думал, как так получается, что люди постоянно живут где-то посередине. Понимал, что по-другому нельзя, но не понимал, как такое возможно. А теперь знаю наверняка. Мне кажется, что Кроули догадался намного быстрее. — Вы не знаете, где он? — спросил Адам, и Азирафаэль покачал головой. — Наверное, в Аду, он больше никому не нужен. Только мне и Аду. «И я так хочу попасть к нему». — Там, наверное, довольно мрачно, зато для него это дом, — неловко попытался подбодрить его Адам. — Да, во всём есть что-нибудь хорошее, — согласился Азирафаэль, думая, что у Кроули всё-таки был только один дом — Земля. До конца поездки они молчали. Дворники стучали в такт сердцу, и Азирафаэль задремал. Когда хлопок выдернул его из сна, они уже стояли у магазина на углу. Адам обошёл машину и открыл ему дверь. — Вот и на месте. Азирафаэль поскорее вышел из машины, и Адам раскрыл над ним зонтик. На вдруг неверных ногах он подошёл к магазину — ещё никогда годы не наваливались на него всей своей тяжестью. Ему так хотелось, чтобы ключ подошёл. Внутри не было света, и Азирафаэлю показалось, что место давно заброшено. Дрожащими пальцами он достал ключи, чуть не выронив из кармана пистолет — вот было бы дело! — вставил ключ в скважину. Он вошёл мягко, словно каждый день кто-то отпирал эту дверь и смазывал замки. За шумом дождя он расслышал мягкий щелчок, и по всему телу пробежали мурашки. Дверь открылась, а за ней его ждал дом. Внутри было на удивление тепло, и Азирафаэлю не надо было включать свет, чтобы увидеть книжные шкафы до потолка. В темноте он прошёл дальше, выставил загрубевшую от старости руку, двинулся вдоль шкафов. Дерево под его ладонью было гладким, как и много лет назад, и в нём пряталось прошлое, свидетелями которого когда-то давным-давно стали эти деревья. Где-то далеко, в другом мире, вслед за ним зашёл Адам и отряхнул зонтик. Вот и подсобка: пыльные полки с книгами учёта, широкий стол и старое кресло. На столе — ворохи бумаг, он так и не успел убраться, когда Кроули вбежал в магазин и буквально силой потащил его за собой, в машину. Они тогда ещё не знали, что станут обыкновенными смертными, но предугадывали, что никто за такую инициативу их не похвалит. И Кроули наверняка предполагал самое плохое, потому что всю дорогу уговаривал вполне спокойного Азирафаэля не переживать слишком сильно и помнить, что несмотря ни на что они есть друг у друга. Они всю поездку как будто провели посреди грозового облака; ждали, что вот-вот на них обрушится весь гнев небесный и подземный и срок их неземной жизни подойдёт к концу. В общем-то, так и вышло. Азирафаэль тогда кстати — или не очень — вспомнил Помпеи. Тогда он жил в Риме, и новость до него дошла довольно быстро; а вот Кроули оказался совсем рядом. Одним довольно странным днём, когда все переживали из-за какого-то вулкана, спутавшего все карты авиакомпаниям и пассажирам, Кроули нечаянно обронил что-то про Помпеи, про какую-то матрону, в тот день решившую посетить свою родственницу в Геркулануме. «Надо было так — уехать из одного обречённого города в другой», — задумчиво заметил Кроули. В его голосе не было обычной насмешки, он как будто даже жалел эту женщину, и в его чуть напряжённой позе сквозила необъяснимая печаль об исчезнувших судьбах. — От судьбы не убежишь, — грустно сказал Азирафаэль. — Простите, что? — переспросил Адам, засмотревшийся на скромную коллекцию классической фантастики. — Я говорю, спасибо большое, Адам, что подвёз меня, — сердечно поблагодарил его Азирафаэль и присел на деревянный стул рядом с кассой. Никто так и не решился включить свет. Или даже заметить, что они стали свидетелями чуда: никому не нужный магазин посреди Лондона. — Никак не могу поверить, что вы больше не вместе. Точнее, что остались вы один. Эти слова как будто вырвались у Адама непроизвольно, и он тут же засмущался, словно ему было одиннадцать. Азирафаэль вспомнил сосредоточенное лицо мальчика, который с недоверием смотрел на них с Кроули; на их крылья и судорожные, отчаянные попытки спасти разрушаемый им мир. — Когда на той базе вы оба взяли меня за руки, — продолжил Адам, словно прочитав его мысли, — я почувствовал нечто странное. Так и должно быть — я думал о правильности всего. О неизбежности и в то же время о простоте. О снах с мечтами и их великой силе управлять человеком, руководить его действиями, буквально физически толкать вперёд к какой-то неясной цели, о которой никто понятия не имеет, но тебе кажется, что… Он запнулся и судорожно вздохнул. Азирафаэль почувствовал, как немеют пальцы, это он с силой вцепился в подлокотники. Но нет, момент упущен, непонятное волнение волной сошло с Адама, и он, обворожительно улыбнувшись, извинился: — Я не знаю, с чего это мне в голову полезли эти мысли. Я вас, наверное, совсем утомил, простите. — Ничего, — мягко остановил его Азирафаэль. — Старику только дай вспомнить былое. Только одними воспоминаниями и живём. Он лгал, воспоминания его убивали. — Я очень рад, — серьёзно посмотрел на него Адам, — что вы тогда не дали взорвать эту Землю ко всем… совсем. Спасибо. Азирафаэль улыбнулся. — Нет, правда спасибо! Я вдруг подумал, что так вас и не поблагодарил, но я сейчас очень, очень счастлив. Без Земли, наверное, я бы радовался не так сильно. — Я, наверное, тоже, — поддержал его Азирафаэль. А вот это была сущая правда. — Так что спасибо вам. Обоим, — торопливо добавил он. — Вы же передадите ему? Сердце Азирафаэля больно кольнуло, пронзило насквозь острой иглой, но он не дрогнул. — Обязательно передам. Обязательно. Адам улыбнулся, и на мгновение его глаза сверкнули так, как в детстве, когда он вдруг нашёл новую игрушку — человечество. Азирафаэлю показалось, что Адам и сейчас с ним играет; знает всё наперёд и просто хочет немного позабавиться, насладиться своим могуществом и его беспомощностью, — но он отогнал от себя эти мысли и сказал: — Я посплю здесь. Но завтра вернусь, пожалуй, у меня остались кое-какие дела. — Я довезу вас, — подтвердил их прежнюю договорённость Адам. — Заеду за вами около семи утра, если вы не против. — Будет просто замечательно, спасибо, дорогуша. Они попрощались, и Адам как-то слишком проникновенно посмотрел на него на прощанье. Азирафаэль понял, что он всё знает. Правда, ведали они о разных вещах, но тогда Азирафаэль об этом ещё не догадывался. Он поднялся на второй этаж. На верхней площадке он остановился и посмотрел на магазин внизу. Отсюда не было видно диванчика, на котором так вальяжно раскидывался Кроули и с прищуром смотрел на него, едко комментируя всякую сказанную им фразу, особенно если они вдруг затевали философский или, упаси господь, теологический спор. Азирафаэль вспомнил, как одним летним днём они настежь распахнули окна и в темноте пили холодный чай. «Вот бы скорее пошёл дождь, — ворчал Кроули. — А то все ходят вялые, как мухи, а в воздухе одна пыль. И у меня все цветы как будто знают, что происходит снаружи, и чахнут». — Всё будет. Только дай время, — успокоил его Азирафаэль. Он думал об этом и о многом другом всё то время, что готовился ко сну: чистил зубы, переодевался в старую пижаму, пролежавшую в шкафу много лет, расстилал кровать и клал под одеяло грелку. Спустившись вниз, он выбрал книгу, чтобы почитать перед сном, остановился на «Старикам тут не место» Маккарти. Кроули всегда ужасно нравилась эта книга, а Азирафаэль, закрыв глаза на чудовищный синтаксис, и сам полюбил её за простоту и неизмеримую мудрость. А из Адама получился неплохой парень. В суде он блистает, это точно. Было бы интересно послушать его речь, посмотреть, как он держится перед публикой. С такими людьми — или не совсем людьми — судебные заседания окончательно превращаются в представления, причём самого увлекательного сорта. И Адам так много знает, больше, чем показывает. С ним было приятно поговорить, Азирафаэль уже давно не беседовал с таким большим наслаждением. У него словно камень с души свалился, дышать стало легче. А в голове легко и приятно спокойно, будто кто-то вытянул все мысли. Азирафаэль подумал, что так и не назвал Адаму свой адрес, но тот всё равно привёз его правильно и к дому, и к магазину, но и эта мысль затерялась в душистом водовороте, а потом с тихим всплеском пропала. В комнате запахло амарантами, но наверняка это всего лишь сладкий аромат старости и мудрости. Магазин освещали тусклые лампы, которые когда-то они с Кроули выбрали в начале восьмидесятых. Кроули всё внушал ему, мол, покупатели любят, когда свет яркий и резкий, они хотят быстрее убраться из магазина, а потому покупают много и бессистемно. Азирафаэль сразу же решил, что в его лавке будет спокойно, так, как нравится ему; и пусть он не хочет, чтобы кто-либо покупал его книги, то посетители будут хотя бы отдыхать от мирской суеты. Лампы были старые и очень тяжёлые, но когда это ангелов останавливали технические мелочи? От пыльного света все вещи отбрасывали причудливые расплывчатые тени, и Азирафаэль посмотрел на свой собственный силуэт. Старик, сгорбившийся под тяжестью лет и обернувшимся печалью счастьем, ведь нет ничего печальнее, чем страшная нищета после сказочного богатства, чем строгий отказ после неземного блаженства, чем стремительное падение после головокружительного взлёта. Чем одиночество после любви. Где-то на этих стенах среди призраков воспоминаний затерялись и их с Кроули тени. Клочки случайных мгновений, пойманные солнцем движения и позы — целая потерянная вечность. Никогда уже не повторится былое, и только теперь, растеряв всю свою благодать, Азирафаэль жалеет об упущенном времени, только теперь понимает, что меланхолия, грусть — всех этих неизменных спутников людей он путал с чем-то глупым и неважным. Мелочи жизни ангельской настолько смешны по сравнению с человеческой ношей, что даже не верится, как столько тысячелетий эта горстка прямоходящих животных борется за что-то, мечтает о чём-то, верит во что-то. Ему казалось, что он потерял всю свою веру, как только сделал первый судорожный — настоящий — вдох. Почти всю — Кроули он верил безоговорочно, почти с самого начала времён. Будет верить и до последнего вдоха. Положив книгу на прикроватную тумбочку, Азирафаэль решил проверить, запер ли он дверь. А ещё решил, что умирать он не будет. Во всяком случае, не будет сам лишать себя жизни, а дождётся, когда пробьёт его час, а там придумает, как же им встретиться наверняка. Ведь Кроули так любил эту планету, людей, животных, цветы и растения; никому не признавался, но хранил в себе это постыдное чувство самой настоящей любви. Азирафаэль тоже очень любил Кроули. Он решил, что будет любить Землю за своего друга так долго, как только хватит сил. Эти книги, эти города, эти дороги и улицы. Азирафаэль провёл рукой по косяку двери и улыбнулся. А потом услышал: — ОН ЖДЁТ ТЕБЯ.