Есть ли у меня завтра?

      Нелепая.       Это была моя первая мысль при знакомстве с ней.       Нелепая, несуразная, шумная.       В ряд эпитетов напрашивалась «отталкивающая», но… Нет. Что бы я не говорил, как бы я её не называл, у меня не было мыслей о том, что с этим человеком мне не по пути.       Я всегда легко понимал людей, за пару минут определяя их будущую роль в моей жизни. Кого-то подпускал ближе, доверял больше, других — держал на дистанции вежливого безразличия и учтивой холодности. Ханджи должна была присоединиться ко вторым, стать одним из моих сослуживцев, с кем нас связывает общая цель и одинаковая униформа. Ничего больше.       Но Зоэ — ураган. Она вломилась в мое личное пространство с грацией титана, руша барьеры, установки, правила приличия и моё равнодушие. Она возмущала меня, бесила, доводила до трясучки и невероятной злости, но…       По итогу я ни разу не подумал о том, что жалею о знакомстве с ней.       Я не узнавал сам себя. Не понимал своих мыслей. Не находил объяснения смятению внутри себя.       Иногда за завтраком, занимая привычное место с краю стола для новобранцев, я исподтишка разглядывал её, пытаясь найти рациональное зерно собственного интереса. Нравились ли мне её манеры? Ох, даже в деревенских мужиках было больше изящества и утонченности, чем в этой женщине. Она болтала без умолку с набитым ртом, закапывая несчастного Моблита под завалом крошек. Утирала рот рукавом, хлюпала чаем и, господибоже, могла и рыгнуть в конце сытного ужина с разбавленным джином. Голос у нее грубоватый, громкий, как и смех, что раз за разом разносился по всей столовой, стоило Майку или Эрвину выдать мало-мальски удачную шутку.       Я смотрел и ужасался сам себе. Почему? Почему она вообще меня интересует?       Фарлан, заметив мое потерянное состояние, которое, впрочем, вообще могли заметить только он и Иззи, вызвал меня на разговор и после моего сбивчивого объяснения, немного похохотав и получив за это под дых, предположил, что это взыграла моя мужская природа.       Я ведь так ни разу и не был с женщиной.       «Возможно, — предположил друг, — твоё тело требует своего и этим сумбуром в голове указывает на потенциальную жертву».       Женщина. Да воспринимал ли я Ханджи как женщину вообще? Закономерным и логичным ответом было «нет». Вообще нет. Спутанные нечесаные волосы, мешковатая рубашка с мужского плеча, толстые линзы старомодных очков, неуклюжесть…       Как-то раз я пришёл в баню после заката, рассчитывая насладиться горячей водой и свежим запахом мыла в одиночестве, но внезапно наткнулся на Зоэ, что, выйдя из душевой, промокала тело полотенцем.       Нет, не произошло невероятного открытия, поразившего бы мое воображение. У неё были плоские грудь и задница, плечи чересчур широкие и угловатые. Кожа выглядела сухой, лишенной мягкости, как и вся фигура. Плавность и округлость линий заменялась рельефом аккуратных мышц. Сильной она выглядела. Сильной и… настоящей.       Она заметила меня, но не сказала ни слова. Не испугалась, не закричала, даже не спросила, почему я стою и пялюсь на неё, как идиот. Ханджи лишь посмотрела на меня в ответ, как-то непривычно серьёзно, но при этом — безразлично и, одевшись, всё так же молча предоставила баню в моё распоряжение.       Член у меня, к слову, тогда не встал, а, значит, физическое влечение отметалось, как учебная тревога.       Что же тогда?       Что тогда?       Лежа на втором ярусе неудобных нар с практически плоским старым матрасом, я смотрел в потолок и перебирал всевозможные идеи, как гроши в кармане. Может, она нравилась мне, как человек? Но… знал ли я Ханджи, как человека? Знал ли я что-то кроме фамилии, звания и аномального интереса к тварям за стеной? Знал ли я откуда она родом, жива ли её семья, сколько лет она служит в Разведке?       Знал ли я Ханджи?       Мы часто общались, но скорее по необходимости и случаю, чем обоюдному желанию. Когда планировали вылазки за стены, когда обсуждали тактики отступления, защиту от титанов. Она говорила живо, увлеченно, радушная ко всем, открытая для всех. Но за всей этой её неуемной энергией, не иссякающим оптимизмом мне чудилось что-то другое.       Что-то личное, болезненное.       Это была лишь смутная догадка, что подтвердилась, когда как-то раз, проснувшись раньше остальных и в поисках свежего воздуха выйдя на смотровую площадку одного из бастионов замка, я увидел там Ханджи, застывшую у парапета и смотревшую прямо перед собой. Вид открывался невероятный. Даже меня, лишенного романтических настроений и сентиментальных порывов, восхитил контраст еще темного неба и бледной с нежным румянцем зари полоски на горизонте. Но Зоэ не видела этого. Взгляд её остекленел, остановился, став пугающе безжизненным и чужим.       Именно в тот момент, как никогда четко, я понял, что совершенно не знал её. И даже более того, — никто в Разведке не знал Ханджи по-настоящему. Не ту, веселую, компанейскую молодую женщину, увлеченного исследователя и бесстрашную воительницу, а этого усталого человека, не имевшего никого, кому могла бы открыться, высказаться, довериться.       У меня были Иззи и Фарлан. У неё была Разведка и вереница ушедших лиц.       Моблит как-то рассказал мне, что у Ханджи была подруга, с которой они вместе пришли в Разведкорпус. Но та девушка оказалась слишком слабой и погибла во время первой же вылазки. Бернер не помнил, чтобы Зоэ плакала или убивалась. Не помнил, говорила ли она с кем-то об этом.       «Может, — сказал Моблит, пожимая плечами, — не такие они были и близкие друзья?»       Но в тот день, глядя на сгорбленную усталую фигуру Ханджи, на то, как, постояв ещё какое-то время, она медленно выпрямилась, встрепенулась, словно бы, возобновляя ток жизни в своем теле, а затем, резко обернувшись и заметив меня, растерялась на мгновение, застыла, словно бы пойманная с поличным воровка, и, пробормотав невнятное «с добрым утром», поспешно покинула площадку, я совершенно отчетливо понял одну вещь.       Ханджи Зоэ была самым закрытым человеком, безупречно игравшим роль беспечной, несуразной разведчицы. Она почти обманула и меня. Но я, словно сбежавший от матери малыш, успел заглянуть за кулису и увидеть все секреты талантливого иллюзиониста.       Я много что понял в тот день, но попробовать поговорить об этом с Ханджи не успел. Вместе с Фарланом и Иззи я был слишком занят планом Лобова, обещавшим нам долгожданную свободу.       Я отложил эту беседу на завтра, наивно полагая, что уже владею им.

***

      — Леви? — тяжелая ладонь опускается на мое плечо, сжимая его в знак утешения. — Леви, их… их пора хоронить.       Эти безжалостные в своей справедливости и своевременности слова заставляют разжать пальцы, выпуская ледяное запястье Фарлана из рук. Кто-то из солдат милостиво прикрыл их тела, точнее то, что от них осталось, белой тряпицей и опустил им веки.       «Они спят, Леви, — нежный голос, что, кажется, принадлежал моей матери, успокаивающе шепчет в голове, — они просто спят. День был долгим. Вам всем пора отдохнуть».       Да, отдохнуть. От одежды пахнет потом, кровью и совсем немного — начавшимся гниением. За окном — уже закат, а в замок мы вернулись еще до полудня.       Время отдохнуть. Мне — на продавленной койке, Иззи и Фарлану — в мёрзлой земле, куда скинут то, что от них осталось, и засыпят сверху, поставив очередной кривоватый крест. Там, чуть в глубине леса, окружавшего замок Разведки, много таких могил. Время идёт, и почти никто уже не помнит, какой крест кому принадлежит. Они становятся указателями, безмолвными ориентирами памяти. Они пугают своим количеством и безразличием. Они пугают запустением и ненужностью.       Сколько солдат, от которых с поля боя привозить было нечего, лишены даже такой памяти — не поддается счету.       Я не уверен, что запомню, какой крест принадлежит именно им. Но я не хочу их забывать. Потому отрываю нашивки с форменных курток и кладу себе в карман.       Я запомню. Запомню вас всех. Обернувшись, киваю Смиту и позволяю другим солдатам пройти к телам.       Похороны проходят как в тумане. Я даже что-то говорю, бросаю комья земли и смотрю только на кольцо, что блестит на тонких пальцах Иззи. Это кажется чье-то злой насмешкой, что помимо головы сохранилась именно эта рука. Кольцо ей подарил Фарлан. Кажется, он так и не признался в истинном значении подарка, прячась за годами дружбы. Кажется, он тоже верил, что у нас есть завтра.       Один из солдат, чьего имени я всё ещё не запомнил, разравнивает землю, почти сглаживая холм. Словно и нет здесь могилы. Словно и не было тут похорон.       Словно и не было Иззи и Фарлана.       Глядя на установленный и слегка кривоватый крест, я давлюсь слезами, но хочется верить — виной. Не защитил, не спас, не был рядом, когда они испуганно встречали свою страшную смерть.       Звали ли они меня? Просили о помощи?       Как сладко и одновременно ужасно это неведение.       В столовой непривычно тихо. Позже я узнаю, что это привычная атмосфера по возвращению из вылазки. А пока — пью разбавленное вино и как заведенный помешиваю овощное рагу. Еда выглядит мерзко, напоминая развороченные внутренности. В ушах стоят крики погибших, в нос забился запах крови и дымящегося мяса монстров.       Голоса в голове нарастают, срываются на истошные вопли, отчего черепная коробка грозится разлететься на куски. Сжимаю кружку в руках так сильно, что белеют пальцы, но давление не проходит…       — Пойдем, — неожиданно зовёт Ханджи, непонятно как оказавшаяся рядом, — ужин тебя явно не воодушевляет.       Говорит спокойно с легкой улыбкой на губах, но при этом крепко сжимает предплечье, словно пытается выволочь из-за стола горького пьяницу. Впрочем, стоит мне подняться на ноги, как понимаю, что от истины она недалека. Вино на голодный желудок шло легко и охотно, а теперь перебирается в голову, внезапно облегчая тяжкий груз мыслей. Я на секунду замираю, устанавливая равновесие и не желая покачнуться или, того хуже, рухнуть на глазах своих сослуживцев.       Мы выходим из столовой, не спеша шаркаем по узким коридорам. Меня слегка ведёт, поэтому то и дело проезжаюсь плечами по каменным кладкам, марая форменную куртку.       Дерьмо. Завтра придется стирать.       Переступив порог комнаты, не сразу понимаю, что она не моя. Вместо двухъярусных нар здесь одна кровать, пара стульев у заваленного бумагами и непонятным в вечерних сумерках хламом стола и большой комод в углу. Неловко оборачиваюсь, фокусируя сонный взгляд на шагнувшей следом Зоэ, и, скрестив руки на груди, жду объяснений.       Ханджи, не обращая на меня ни малейшего внимания, проходит к комоду и проворно зажигает стоявший на нём подсвечник, тут же довольно сносно осветивший комнату. Обернувшись, бросает на меня странный, абсолютно не читаемый взгляд, а затем… начинает раздеваться.       — Что происходит? — искренне недоумеваю я, глядя, как пуговицы одна за другой выскакивают из петлей рубашки, а последняя и вовсе, оторвавшись, летит под кровать.       — Тебе нужно отвлечься, — спокойно отвечает Ханджи, оставаясь в одних брюках.       Чувствую себя полным идиотом, потому что не ухожу, не переспрашиваю, а лишь смотрю, как расстегивает и стягивает сапоги, опираясь рукой на край стола.       — Это как? — решаю уточнить, хотя абсолютная нагота Зоэ доходчиво отвечает на этот вопрос.       — Знаешь, чем мы отличаемся от них? — внезапно спрашивает Ханджи, подходя ближе и указывая рукой туда, за окно, где между деревьев гниют покосившиеся кресты.       — Мы можем трахаться? — жму плечами, с удивлением ощущая в штанах слабое шевеление.       — Это тоже, — ухмыляется Зоэ, а затем, положив неожиданно мягкие ладони мне на шею и приблизившись практически вплотную, шепчет в мои губы: — Главное, мы ещё живы…       Думаю о том, что надо всё прекратить и свалить к себе, ровно до момента поцелуя. Сухие, чуть полноватые губы уверенно прижимаются к моему рту, ласкают зовуще, чувственно, безмолвно прося ответить, открыться…       И я сдаюсь. Ныряю в омут с головой, отдаваясь новым ощущениям без остатка. Целую, ласкаю, сжимаю горячую плоть настоящей, живой женщины напротив. Она раздевает меня за считанные минуты и толкает прямо на постель. Садится сверху, перехватывая жадные ладони и прижимая их к матрасу у моей головы.       — Расслабься, Леви, — говорит тихо, языком лаская мочку уха, — доверься мне…       Я не знаю, виной ли алкоголь, моя девственность или Ханджи, но после этих слов я становлюсь уступчивее и податливее глины, плавясь в её сильных, красивых руках, сгорая под её пылающим, гибким телом. Зоэ тихо постанывает, впуская меня глубоко, сжимая упоительно и сладко, а я…       Я больше не принадлежу себе. Не знаю, кто я. Не могу поймать самого себя между невероятными ощущениями, ленивыми мыслями и неясными чувствами.       Ханджи двигается на мне все быстрее, мои ладони сжимают её бедра, ласкают грудь, мои губы собирают солоноватый пот с загорелой кожи, а в голове остаётся лишь одна как никогда сладкая и чёткая мысль.       Я не знаю, кто мы, но мы всё ещё живы.

***

      Я живу одним днём, не оглядываясь и не стремясь заглянуть за горизонт. Не строю планов, не смотрю дальше поставленных Смитом целей.       Мои дни похожи друг на друга, как те кресты в лесной чаще. Но я не жалуюсь, мне по душе такой ход.       По ночам Ханджи приходит ко мне, не произнося ни слова и так же молча уходя с рассветом. За порогом она оставляет свою напускную беспечность и беззаботность. В моих объятиях она всегда — живая женщина, знающая, что такое боль и вина. Мы мало говорим, предпочитая после секса тишину. Я всё ещё не знаю о Зоэ ни-че-го.       Я отчитываю её за неоправданные риски на вылазках; она отшучивается, обнимая крепче и прося понимания.       Я хочу спросить, не ищет ли она смерти, поступая так опрометчиво, но молчу.       Ханджи не ответит… а я получу ответ.       О нас болтают, но никто не спрашивает напрямую. Даже Эрвин тактично молчит, ожидая от нас лишь выполнения приказов и не требуя больше. У меня появился свой отряд, и в тот день Ханджи обнимала меня гораздо сильнее. Да, мы оба поняли — на моей совести будут новые пятна.       Время идёт. И я чувствую, что меняюсь.       Наблюдая за Ханджи день за днём, невольно замечая, что смотрю всё чаще, ищу — всё беспокойней, а жду — всё отчаянней, я убеждаю себя, что у меня всегда есть завтра.       Чтобы спросить её, откуда она родом и сколько ей лет.       Чтобы признаться, что в кармане куртки храню пуговицу, подобранную с пола тем утром.       Чтобы рассказать ей всё.       Чтобы успеть…       Но…       Есть ли у меня завтра на самом деле?