в критическом состоянии

эхом в голове: звук разбитых стёкол — жаль, что мимо запястий; сбивчивый шёпот карины — завидуешь тому, что ей можно прыжком — в искусственную себя; приглушённые приказы мики — ого, ты взяла себя в руки; но всполохом — кусочком льда по коре головного мозга — яёй кунидзука в критическом состоянии. поэтому у шион в голове пусотота. закурить бы прямо под пулями вот, под осуждающие взгляды, а потом в окно, разбитое снайпером, выпрыгнуть птицей, у которой аллергия на небо. в критическом состоянии, милая. все мы. карина тянет в открывшуюся серверную, вот бы колдовать с единицами и нулями. странно, что я не боюсь цифр. странно, что стало так естественно стремиться к нулю. ко второму нулю после цифры три, увидишь — стреляй, увидишь — и палец задрожит на спусковом крючке, и губы задрожат в прости, прости, что с тобой не пошла в светлое будущее и расплакалась в свой потемневший оттенок как в платок, что ты подарила. стреляй. но оттенок не темнеет просто из-за того, что твой город так красив от взрывов в здании, отвечающем за безопасность людей, под отчаянным дождём, оплакивающем птицу, вылетающую из окна. камина вон переживает больше, а шион спокойна, она давно к такому привыкла. к тому, что яёй не рядом, привыкнуть не получалось. и коэффициент, скучающий по девочке с песней о несуществующем городе, вьющейся от пальцев по струнам, стремится вниз. а шион стремится к смерти. потому что иначе — надо стремиться к будущему: к бризу с набережной; к крутым песням в машине; к побегам в кафе; к смущённым свиданиям; к поцелуям под вивальди; к страху смерти, который наконец-то исчез. адзусава говорит про яд. три минуты, милая, — нам иногда удавалось лишь на три минуты пересекаться в бюро, чтобы любить друг друга — безмолвно, взглядом, песнями друг в друге, дымом под ногами, тоской по безымянной птице. — я хотела однажды побывать здесь, на поле боя, — усмехается шион. мне нечего ждать от жизни — показывает всем видом. мне есть что ждать от критического состояния. она закуривает, потому что в последний момент хочется думать о яёй и курить, но есть дело, и поэтому мысли о кунидзуке уходят в подсознание. шион слышит, как кричит птица, напуганная полётом, и её крик — поперёк горла. шион задыхается. шион в критическом состоянии. как и яёй. (здравствуй, милая. получилось достичь нуля — увы, не того, не в цифрах, а в сердце.) а потом шион дышит. удивлённо так. эхом в голове: голос заботливый хинакавы; шум приборов; собственное хриплое сигарету мне, малыш; скрип кровати; дыхание яёй в соседней палате. шион усмехается. последнее, конечно, выдумка, но как же от неё хорошо, до мурашек кольцом по ноге. — шион-сан, ты в порядке? — суетится вокруг хинакава. караномори кивает, мельком оглядывает палату — в проёме мерещится аканэ — ты вернёшься, и в критическом состоянии будет весь мир, — шион могла бы подмигнуть видению, но сдерживается. через пару часов она совсем приходит в себя: больше яд не действует. она приходит к яёй — и правда в соседнюю палату. та слабо улыбается. — прости, очнулась явно раньше, но не могу пока передвигаться без помощи, — виновато вздыхает яёй. шион падает на её кровать. — в качестве наказания позволь мне похулиганить и остаться у тебя после отбоя. — ого, шион-сан, да вы преступница, — усмехается яёй. шион хитро улыбается. — кажется, уже нет. кунидзука понимает не сразу, а потом смотрит, широко-широко открыв глаза. шион лишь кивает. её птица удержалась за цифры — двузначные. её перья теперь светлые — хоть и в крови. на прогулке следующего дня шион рассуждает о том, как ей всё надоело. — я увольняюсь, но идти мне некуда. яёй строго поджимает губы и решительно зовёт к себе: — есть одно местечко для тебя. в моей квартире. устроит? шион ахает — вот оно как — наполнять лёгкие розовым дымом, что затем ложится румянцем на щёки. — конечно, устроит! лучший вариант. — кто ж знал, что у нас с тобой вдруг — желание жить, к тому же жить хорошо, — смеётся яёй. шион улыбается и смотрит на небо. больше не больно.