close as strangers

Доктора встретил мощный порыв морозного воздуха. Моргнув, она захлопнула дверь ТАРДИС и вернулась к консоли. Повернув экран, она ещё раз всё тщательно проверила — показатели её не обманывали. — Странно, — сказала она вслух, — обычно Джек предпочитает более живописные, жаркие и многолюдные места. Но планета, где большую часть года царит зима?.. Это на него непохоже... — размышляя о том, что побудило капитана остановиться в этом неприглядном местечке, Доктор нырнула в один из отсеков машины времени и вернулась в главный зал уже одетой в тёплое пальто. На её голове покоилась тёмно-синяя шапочка с ушами котика, а на руках были такого же цвета перчатки. Закрыв большую часть лица длинным шарфом в радужных тонах, Доктор, наконец, вышла из ТАРДИС. Вокруг простиралась снежная поляна, а вдалеке виднелся небольшой серый замок. К нему-то Доктор и направилась, полагая, что если и где-то можно отыскать Джека, то только там — капитан хоть и бессмертный, но явно он в это время прохлаждался на свежем воздухе. Только сейчас у Доктора появилась возможность отблагодарить Джека за то, что тот предупредил её об опасности. Впрочем, из-за того, что она проигнорировала его просьбу — она тешила себя мыслью, что на то было веская причина — Доктор поняла, что благодарность выльется в извинения. Что ж, давно пора. Им нужно о многом потолковать друг с другом и, по правде сказать, она и впрямь соскучилась по капитану — только-только ей удалось разрешить все проблемы, на которые её обрёк Мастер. Доктор справедливо решила, что перед тем, как найти своих спутников и рассказать им обо всём, с чем ей пришлось столкнуться, ей надо было найти давно забытого ею спутника. Джек... Джек... Джек... да только вот всё это было непросто — Доктор знала, что облажалась по-крупному — столько лет от неё не было ни слуха ни духу, и она так толком и не успела извиниться за всё произошедшее. За год, которого не было. За боль, которую испытала Марта. За испытания, лёгшие на плечи Донны. За всё. За слишком многое Доктор была в ответе. Слишком долго она бежала от ответственности. Настала пора положить этому конец. Доктор остановилась напротив двустворчатых массивных деревянных дверей с тяжёлыми кольцами. Потерпев перчатки друг о друга, она набрала в лёгкие как можно больше ледяного воздуха и дёрнула за одно из колец, которое ударилось о дверь, что повлекло за собой громкий звук, пронесшийся на многие мили. Доктор в ожидании затаила дыхание. Если бы не дерево, она бы воспользовалась звуковой отверткой и бесшумно бы проникла внутрь. Впрочем, кто знает, возможно, дверь была лишь снаружи деревянная, а внутри снабжена компьютерными механизмами. Она не стала проверять, так как вскоре по ту стороны послышалось чьи-то тяжелые, но достаточно громкие, чтобы Доктор могла их расслышать, шаги. — Кто там?! — раздался недовольный, брюзжащий крик. Доктор натянула на себя улыбку, хотя и знала, что незнакомец не может её видеть. И, всё же, улыбка - начало всего. Откашлявшись, она ответила: — Здравствуйте, привет, доброе утро или добрый вечер, — Доктор махнула рукой, — извините, нет с собой часов, в общем.. я ищу капитана Джека Харкнесса. Голос по ту сторону на мгновение замолк, а потом строго, холодно ответил: — Здесь нет никакого капитана Джека Харкнесса. — Простите, вы уверены? Возможно, вы его не знаете... — О, поверьте, юная леди, мне, как никому другому, известен его характер. Доктор приподняла бровь. — В таком случае Вы смогли бы мне рассказать всё, что о нём знаете? Я уверена, что он где-то неподалеку... мои показатели... Но ей не дали договорить. — Нечего обсуждать. Вы ошибаетесь. Убирайтесь. — Послушайте, — Доктор уже начала сердиться, — может быть Вам нужна помощь? Я прибыла издалека, чтобы найти Джека Харкнесса, но даже если его нет, я не могу улететь сразу же — моему кораблю нужно время, чтобы дать двигателям отдохнуть. Вы могли бы пригласить меня на чашечку чая... у меня есть... — Доктор начала энергично рыться по карманам своего пальто, перебирая множество вещей и бросая некоторые из них на землю. — Яблоко, гидеоновская библия, о, привет По, По — это моя ручная змейка, — пояснила она невидимому собеседнику, — печенье, сборник стихов Сергея Есенина — земного поэта начала XX века... — Хм... — раздалось странное бормотание по ту сторону. Собеседник явно мялся, переступая с ноги на ноги своими тяжелыми ботинками. — Значит, вы с Новой Земли? Из Нового Нью-Йорка? — Нет, нет, нет, — по ходу мыслей незнакомца Доктор догадалась, что она не переместилась во времена средневековья и что это точно не родная планета её спутников. — Я родом из другой планеты, просто... первая Земля — мой второй дом. Правда, в последнее время и единственный дом. Собеседник вздохнул и принялся возиться с механизмами по ту сторону, открывая тяжелые дверные створки. — Хорошо, Вы можете остаться. Но только на некоторое время, пока ваш корабль не будет готов. Я не терплю незнакомцев. Мне и одному хорошо. Одна кружка чая и один рассказ о том, что вы знаете о Земле, и на этом всё. Понятно? — спросил он, завёрнутый в толстую военную шинель. Высунув голову, собеседник осмотрелся по сторонам. — Вы одни? — в его голосе слышались озадаченные нотки. — Негоже такой юной леди гулять по таким местам. Вы что, поте... — он не успел закончить фразу, как хлопнул себя по лбу. — Ах, да, вы же ищете... — он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить. — Какого-то капитана... Должно быть, вы очень сильно хотите его найти, раз заявились в столь суровое место. Проходите, — сказал он, отходя в сторону. — Не стойте истуканом. Ну, же. Моё терпение не вечно. Доктор присвистнула и сделала, как велел её собеседник. Он закрыл за ней дверь, и теперь они оба стояли в просторном, но темном фойе, которое освещала лишь пара горящих канделябров. Собеседник уже отвернулся от Доктор, бормоча что-то себе под нос, но остановился на полпути, не услышав за своей спиной шагов. Доктор стояла, удивленная раскинув руки в сторону. — Я не... вау... Я имею в виду... вау... Я даже не думала... Посмотри на себя... это... сбивает с толку... правда... прости, ого... это... — только и сумела выговорить она, смотря на хозяина, либо смотрителя этого места. Тот, слегка вытянув и опустив голову, хмуро, слегка хромающей походкой подошёл к девушке. — О чём вы говорите? — Я... — Доктор и впрямь не знала, что сказать. Человек, оказавшийся перед ней, был уже не так молод, каким она его запомнила. Безусловно, он всё ещё был привлекательным — в его голубых глазах по-прежнему плескался юношеский задор и в то же время, глядя в них, не оставалось никаких сомнений в том, что в глубинах его души что-то умерло раз и навсегда. Его лицо обрамляли многочисленные морщинки под глазами, подбородком, на лбу, на щеках, и кое-где выделялись участки обвисшей кожи. Его волосы были такими же лохматыми, как и раньше, но тёмно-каштановый цвет уступил абсолютной седине, и серо-белые прядки то и дело падали ему на лоб, но мужчина не обращал на них ни малейшего внимания. — С вами всё в порядке? — теперь в его голосе послышалось беспокойство, и он протянул Доктору руки, схватив её за локоть. Явно за тем, чтобы поддержать в случае, если она потеряет сознание. Что она, в принципе, делать не собиралась. Доктор бросила взгляд на руки мужчины и поразилась тому, что и на них кожа сморщилась, выставив напоказ вены. Кое-где на руках виднелись следы от зуда. На подбородке, на котором виднелась ямочка, была колючая щетина, а в верху губ росла серо-белая полоска. Мужчина не был ни худым, ни толстым, и скорее напомнил Доктор чем-то Распутина — правда, без длинной бороды и чуть полнее. Но, в целом, это был всё тот же он. Капитан Джек Харкнесс. Только почувствовав на своей руке его руку, Доктор опомнилась. Встряхнув голову, она вновь улыбнулась. Почувствовав это, мужчина облегченно вздохнул. — Всё хорошо? — спросил он ещё раз. Доктор энергично закивала. — Извините, я... должно быть не тот временной период, — тихо пробормотала она, опустив глаза. Из-за этого она не заметила, что человек, стоявший напротив неё, всё расслышал. — Вы просто напомнили мне кое-кого... — Хорошего человека, я надеюсь, юная леди? — смягчившись в голосе, спросил мужчина. Доктор подняла взгляд и с удивлением обнаружила, что руки мужчины слегка дрожали. Доктор вновь кивнула. — Одного из лучших людей, которых я когда-либо знала. — Вы... Но Доктор опередила его. — Джек... — Доктор, — не веря ни глазам, ни ушам тихо сказал мужчина, замерев — точно так же, как Доктор пару мгновений назад. — Это... это... это действительно ты. Доктор помахала левой рукой. — Привет, — а потом добавила, — привет, мой друг. — Доктор... — повторил мужчина и рванулся с места только за тем, чтобы заключить Доктора в крепкие объятья. Объятья и впрямь оказались крепкими — Доктор сделала судорожный вдох, а потом её руки соединились в замок за широкой спиной Джека. — Доктор... — пробормотал он в который раз. Дрожь охватила всё тело Джека, парализовала его. Обнимая Доктора и чувствуя удары двух её сердец, он с удивлением услышал и своё сердцебиение. Он и позабыл, что и у него есть сердце. Огороженное высокими бетонными стенами, оторванное от всего живого столетиями, сердце Джека превратилось в камень. Точно такой же, как замок, в котором он обосновался. Изолировавший от всех живых существ, на планете, давно покинутый её обитателями, спрятавшись от всей остальной Вселенной, он думал, что поступает правильно. Уставший от потерь всех тех, к кому он привязался, утомлённый вечным спасением планет, обессиленный, проигравший схватку отчаянию, утонувший в безнадёжности, Джек, в конце концов, струсил и сбежал. Поджал хвост. Потому что ему стало невыносимо. Невыносимо день за днём находиться в обществе людей, инопланетян, да кого угодно и продолжать делать вид, что всё хорошо, что он не рассыпается на части и что пока он делает хоть что-то полезное — всё нормально. Но что бы он ни делал, куда бы он ни бежал, что бы ни говорил, сколько бы раз не подставлял грудь огню — всё было бесполезно. Да, разумеется, он спас бесчисленное количество Галактик, планет, разумных существ, но всё это в какой-то момент перестало приносить ему удовольствие. На смену гордости, радости, удовлетворению пришло безразличие. Отстранённость, апатия, — назовите как хотите. Он словно бы оказался в мире, которому не принадлежит. Во Вселенной, в которой ему никогда не было места. Всё происходящее с ним, вокруг него — всё это перестало его касаться. Он стал постепенно отворачиваться от похвалы, от роскошных, званных ужинов в его честь, а потом и от мольб о помощи целых народов. Но Джек предпочёл поступить так, как он думал, никогда не поступит — махнул рукой и ушёл. От планеты, Галактик, Вселенной. Ушёл в себя. Спрятался в ту скорлупу, в которой оказался впервые, как только понял, что Грея больше нет. Как и убитого отца. Как и матери, сошедшей с ума из-за потери двух членов семьи. Он думал, что поступает правильно — ведь он принёс столько горя, столько боли, столько... несчастий. Разрушил столько жизней. Иногда Джеку казалось, что больше, чем спас. Все те, кого он потерял... Он просто не мог больше с этим мириться. Не мог больше выносить этого. Просыпаться по ночам в чьих-то чужих объятьях с именами в голове тех, кого он любил по-настоящему. Он так устал... потерял веру. Утратил самообладание, самоконтроль. Притворство стало отнимать слишком много времени, кололо в сердце каждый раз, когда он в очередной раз язвил, подкатывал к кому бы то ни было. Не найдя того же, что он испытывал раньше, когда-то очень и очень давно — на Земле, в Кардиффе, Джек обессиленно упал на колени, оказавшись посреди темноты и пустоты, которую сам и создал для себя, и понял, что единственная возможность как-то ужиться с ней — найти место, которое напоминало бы его душу. И он нашёл его. Вот он — уголок во Вселенной, до которому нет ни кому дела. Давно переставшей быть пригодной для колонии, жизни, войны. Он нашёл местечко в естественной среде обитания без следов человечества и инопланетян. Только он и дикая природа. И он стал смотрителем заброшенного замка. И уже сам позабыл, как долго он им является. Потому что такое понятие, как время, стерлось из его памяти. А вместе с ним отошли все остальные заботы на дальний план. Осталось одно — мысли о выживании и о тепле. Охота, поддержание замка в должном состоянии, наблюдение за изменениемиями окружающего мира и за небом — без всякой надежды и всякого желания появление здесь хоть кого-нибудь. Если бы он хотел, он бы выбрался отсюда. У него же был с собой манипулятор времени. Хотя один лишь дьявол знал, где он сейчас. Джек перестал в нём нуждаться несколько сотен лет назад. А какой в этом прок?.. Ему и впрямь всё очерствело. Он выбрал одиночество, и его тень стала его лучшим другом. Он полагал, что это было единственным правильным решением, принятым им за много-много лет, потому что оно уберегло его от будущей тоски по тем, к кому бы он привязался. Уберегло от скорби по тем, кто умер бы у него на глазах — достаточно и тех, чьи имена он беззвучно шепчет, ежедневно молясь — не Богу, не Богам, просто, чтобы не слететь с катушек, не обезуметь настолько, чтобы забыть, кто он. А Джек знал, кто он. Или думал, что знал — возможно, хуже, чем он был на самом деле. Потому что Джек помнил, как однажды Даврос наименовал Доктора — разрушитель миров — и как Джек столетиями думал, что это о нём — казалось, что след разрушений длиннее, чем процветающий горизонт спасённых планет. Вся его жизнь напоминала ему руины, в которые превратился Торчвуд—3, когда только-только начались события с Детьми Земли. Он столько раз звал Доктора, осев на пол и прижав руки к голове, желая, чтобы всё прекратилось раз и навсегда, чтобы время остановилось, чтобы всё, включая него, перестало существовать. Когда ему не хотелось ничего, даже просто быть самим собой. То, что ТАРДИС сделала с ним... он всегда думал, что это было проклятьем. По сей день. День, когда он уже превратился в седоволосого старика, трусливо забившегося в скорлупу, обозленного на весь мир, на Доктора, от которой он отвернулся, когда выяснилось, что та ослушалась его, когда Галлифрей в который раз был уничтожен, когда Доктор загремела в тюрьму. Порою до Джека доносились слухи, но он отмахивался от них как от назойливых мух, потому что похоронил Доктора. Она стала для него чужим человеком, никем. По крайней мере он так считал. Он помнил, как возненавидел Доктора впервые — когда Смерть забрала его первого возлюбленного в викторианскую эпоху, а ему, помахав рукой, сказала, мол, до следующей встречи. А потом эта ненависть усилилась после того как он узнал, что до встречи с Доктором ещё полтора века. Он долго жил с этой ненавистью в сердце — дольше, чем он себя помнил, будучи смертным, и всё изменилось только тогда, когда он проникся всей душой к Торчвуду невзирая ни на какие тяжелейшие потери — он просто научился с ними жить. Но, как бы сильно он ни любил Доктора, ненависть всё равно оставалась частью его самого, и была готова вырваться наружу, когда Доктор, обнимая умирающего Мастера, умолял его регенерировать. Если бы не усталость, вызванная годом пыток, если бы не страх за Марту и её семью, если бы ещё не множество обстоятельств, Джек бы и впрямь не выдержал. Но всё, что он мог — это уставиться в деревянный потолок инопланетного корабля, ставшего резиденцией Мастера. А после... Далеки, кибермены, галлифрейцы, Мастер... и Джек снова был как тут, потому что не мог остаться не присоединиться к бесшабашной компашке Доктора, и, чёрт, как же он любил эту потасовку! Как здорово было обниматься со всеми его спутниками, возвращаться домой, в Хаб, к Янто и Гвен. Даже если тот и опустел без Тошико и Оуэна. А потом Дети Земли, День Чуда, эпидемия, охватившая весь мир и вновь унёсшая всех тех, о ком Джек хоть сколько бы заботился... и вот он хватается за шанс напомнить Доктору о себе — и оказывается в пролёте. И эта ненависть, всепоглощающая, всепожирающая ненависть к Доктору возобновилась, сдавила грудь и давила до сих пор — все эти недели, месяца, года, десятилетия... даже когда он обнаружил у себя седину и морщинки под глазами, эта ненависть к Доктору по-прежнему была с ним. Иногда Джек ловил себя на мысли, что ненавидеть Доктора гораздо проще, чем любить его. Её. Пожалуй, столько лишений, потерь приучили его глубоко в себе прятать любовь, отворачиваться от неё как от чего-то, что касается всех, но только не его. Возможно, он стыдился своей любви к Доктору. После всего, на что Доктор обрёк его, Джек не мог не думать о нём. О ней. Вот она неприкрытая правда — он подменял ненависть любовью, потому что так было проще — ненависть сама по себе часть каждого живого существа, но, по крайней мере, испытывая её, мы страдаем меньше, чем когда мы любим, но не можем удержать объект нашего обожания, не можем сделать его частью нашей жизни. Частью нас. И это ранило Джека на протяжении всего его существования, тяжёлым грузом висело на сердце. И только сейчас Джек понял, что всё это время ошибался. Ведь, в конце концов, он так и не смог убежать от того, что пугало и привлекало его больше всего на свете — от себя самого и своей любви к Доктору. Но, обнимая Доктора, что-то в нём переменилось. Джек не был уверен в том, что смог бы до конца объяснить перемену, произошедшую с ним. Одну секунду назад он ощущал себя тем, кем являлся на самом деле — стариком, которым он должен был стать ещё несколько веков назад, но куда с менее скверным характером; стариком, который забыл, каково это думать о чём-то, кроме своих ежедневно повторяющихся обязанностей, угрюмого, ворчливого, самодовольного — а перед кем, впрочем, красоваться, если ты здесь один, — гадающего над тем, придёт ли когда-нибудь Смерть за ним окончательно и не будет ли он существовать вечно — так же, как тот оторванный череп в год, когда никто не умер. Следующую секунду он словно бы преобразился. Это случилось потому, что он почувствовал то, что не чувствовал давно — тепло, исходящее от другого живого существа. Джека словно бы окутала светлая аура, и он словно бы он снова стал тем, кем был, впервые встретив Доктора. Он будто бы преобразился в молодого, нахального, но смелого юнца, для которого авантюра и служение во благо было самым главным. Тем, кому было по-настоящему дело до другого. Джек неожиданно вспомнил позабытые фрагменты — они вихрем пронеслись у него в голосе: вот он сидит в компании Торчвуда, обедает и смеется вместе с остальными, вот они играют вместе в футбол на свежем воздухе, а потом устраивают пикник, а Оуэн то и дело пытается улизнуть от фотоаппарата, пока Тош не удаётся, в конце концов, уговорить его и сфотографироваться нормально — та фотография висела ещё долго после их смерти — вплоть до уничтожения хаба; а вот Джек обнимает Гвен, и они сидят над телом Янто... Эти объятья дали ему большее, чем его добровольное изгнание. Оно дало ему кое-что, что он, казалось бы, навсегда вычеркнул из своего лексикона — надежду. Надежду на неразрушимость, душевный стержень, даже если при этом внешняя оболочка даёт сбой, лишая тебя уверенности в том, что все двери перед тобой будут всегда открыты. Вера — вот в чём он по-настоящему нуждался. Вот, по почему он тосковал, пытался поймать быстрыми рывками рук, наталкивающимися при сжатии в кулак на воздух. На пустоту. И в друг — в одно мгновение — всему этому пришёл конец. Все эти мысли вихрем пролетают в его голове, а ему самому кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как он заключил Доктора в объятья. Тяжесть, сковавшая его тело, неподъемный багаж на сердце, противоречивые чувства, ударяющие под дых день ото дня, ненависть к одиночеству и в то же время желание быть одному всегда, сводящие его с ума ежесекундно — всё это исчезло, превратилось в пепел, прах, растворилось в воздухе, кануло в небытие, принеся с собой лёгкость на душе и прилив сил, которых он не испытывал очень, очень давно. И Джек начал плакать. Он обнимал Доктора, и слёзы струились по его лицу, и до Джека вдруг дошло страшное, сокрушительное открытие — слёзы были его первой настоящей искренней эмоцией за многие десятилетия. Джек был по-прежнему стар, по-прежнему кожа на его руках была сморщена, кости, не переставая, болели, но всё это отошло на задний план, заглохло, потому что не могло сравниться с главным — с его слезами. И то были слезы счастья и облегчения, вызванные долгожданным появлением Доктора и возможностью поговорить с ней. Без оттенков ненависти или агрессии. Доктор заговорила что-то утешительная, но слезы заглушили все её слова. И только тогда, когда Доктор, осторожно выбравшись из его объятий, нежно взяла его за руку и повела вглубь замка, словно бы она жила здесь так же долго, как и он, Джек поднял покрасневшие глаза на Доктора. И сквозь пелену слёз Джек увидел, что она улыбается ему. И Джек улыбнулся в ответ. За стенами продолжала свирепствовать метель, но для двух одиноких, истосковавшихся по компании и друг другу, она не была помехой — им обоим было, о чём поговорить.