Икар целует солнце

О нем рассказывали, что он высекал из белоснежного мрамора такие дивные статуи, что они казались живыми. — Миф о Дедале и Икаре Мастерская пахла железом и маслом, ещё иногда — дорогим кофе и дешёвыми энергетиками; запахи смешивались, сливались в нечто необъяснимо приятное, и Питеру начинало казаться, что, переступая порог, он оказывался в совсем ином мире. Перед глазами оживали голограммы, в руках плясали шестерёнки и запчасти, меж пальцев лилось вязкое, тёмное масло. То было несравнимо со школьной мастерской, где на обшарпанном деревянном столе он когда-то давно разбирал на частицы оружие, украденное у Стервятника. Скорлупа со звоном раскололась от удара молотком, и Питер тогда впервые увидел ядро — тёплое и совсем не похожее на изобретение человека.       Впрочем, говорил он себе, всячески пытаясь отогнать прочь неприятные воспоминания о крылатом злодее, у Мистера Старка найдутся вещи и поинтереснее. Гладкий стол перед ним всегда был до отвала заставлен инструментами и материалами — Тони никогда не скупился, позволяя Питеру полностью хозяйничать в мастерской, если только тот обещал не отрубить себе пальцы и не пролить ничего на чертежи его новеньких прототипов. Работали они всегда молча. Питер другого не ожидал — Мистер Старк был важным, занятым человеком, и отчего-то казался ему отдалённым и недостижимым. Быть может, и его железная скорлупа расколется с таким же звоном, если Питер подберёт подходящий инструмент?       Об этом он предпочитал не думать. Тишиной было сложно назвать то, что сопровождало их молчание помимо гудения машин — Мистер Старк любил музыку, и ею, на удивление Питера, всегда оказывался хард-рок. Иногда (настолько хорош был паучий слух) он замечал, как Тони подпевал вполголоса — в такие моменты он казался раслабленным и более приземлённым. Настолько, что Питер вполне мог заставить себя поверить, что перед ним находился самый обычный человек, а не лучший защитник Земли — ровно до того момента, пока в руках Мистера Старка не оживали безделушки, и всё становилось на свои места. Ведь не было ничего обычного во времяпровождении с самим Железным Человеком, даже когда Питер вспоминал, что это теперь, вообще-то, та самая стажировка которую они вместе придумали, чтобы улететь в Берлин прямо из-под носа тетушки Мэй. О Берлине он тоже предпочитал не думать, а уже тем более спрашивать — Питер не до конца понимал, чем так провинился Капитан перед Тони и остальными, но подозревал, что разговор об этом будет не из лёгких. Поэтому Паучок молчал (Мистер Хэппи Хоган всегда жаловался, что он уж очень болтливый) и сосредоточенно чертил на бумаге новый эскиз паутиномётов, и отчего-то не переставал гордиться, что костюм хоть и был делом рук Старка, но паутина осталась его собственным изобретением — Тони был от неё в восторге и почему-то совсем не скрывал это. Железный костюм Тони ему больше не показывал. Отмахнулся как-то, бросив краткое: — Ещё успеешь его поносить, всему своё время. И тем самым дал понять — опять рано, опять не готов. Питер подумал тогда, что снова чем-то провинился — может, настолько сильно расстроил наставника своим отказом вступить в команду Мстителей, но затем решил в кои-то веки послушаться взрослых и не стал о нём вспоминать. В конце концов, блестящий золотом костюм вызывал бы ненужное внимание у прохожих. (Сейчас же, смотря как в контейнере поблескивают наночастицы, Питер проклинает себя за то, что не принял предложение Старка. Быть может, парочка тренировок на Базе Мстителей подготовили бы его к битвам получше, и не приходилось бы просыпаться в холодном поту и ещё долго видеть перед собой мёртвых миллиардеров в расколотой броне.)

*

База Мстителей пугала его своей пустотой и просторностью. Обставлена она была явно так, словно до его прихода здесь несколько лет жили другие люди — Питер сосчитал их на пальцах, вспоминая лицо каждого из союзников Капитана. Теперь же он бродил по пустым коридорам, не смея заглядывать в комнаты, и пытался представить, как выглядело это место до — наверное, живым и громким. Домашним. Сложно было представить домом настолько огромное место, что одна кухня была размером со всю его с тетушкой квартиру. — Не потерялся? Питер как-то столкнулся с ним на кухне, отчего-то почувствовав себя в тот момент нарушителем в чужом доме. Тони позвал его сюда поработать над костюмом с утра, однако сам выглядел так, словно не спал несколько ночей подряд — а может и недель. Лицо его было худым и бледным, под глазами залегли тени усталости; не способствовали разбитому образу и неуложенные волосы, и слегка мятый пиджак, выглядевший так, словно валялся скомканным на полу. — А ты рано, — продолжил Тони. — Чай? Кофе? Дети в твоём возрасте уже пьют кофе? — Мне пятнадцать, — ровно, слегка обиженно. Как в тот раз у парома. Питер не понимал, с чего это вдруг он так разозлился, а равнодушный взгляд Тони словно назло раздражал. Не таким он привык видеть человека, который превращал всё в шутку и бросался остроумными фразами. — И сейчас без двадцати час. Мистер Старк, если Вы забыли, можно было просто сообщить, мне ведь совсем не нужны одолжения... — Забывают только ушедшие из семьи отцы, — Тони слегка улыбнулся: горько и вовсе не наигранно. — А я просто немного заработался. Как поживает мой любимый паукообразный? — Всё ещё самый дружелюбный сосед на свете, — более оживлённым тоном ответил подросток, всё же решив, что глупо обижаться. В конце концов, разве ему не следовало быть более благодарным, что сам Железный Человек предложил ему поработать в своей мастерской? Покоя не давало лишь колкое замечание об отцах — Мистер Старк всегда умудрялся вплести столь чужую для Питера тему в любой их разговор, словно ожидал от него какую-то реакцию. Да только что мог ответить ему мальчик, потерявший отца десять лет назад. — Я тут подумал про костюм, — глаза загорелись от обилия идей: совсем скоро они окажутся в мастерской, и можно будет заняться любимым делом. Питер улыбнулся. — Цделаем его огнестойким? Я бы... Тони резко его перебил: — Тебе недостаточно было пожара на Кони Айлэнд? Костюм ты, конечно, заслужил, но я отберу его в любой момент, если ты снова полезешь в подобное. Питер нахмурился. — Вы бы так не сказали, будь бы я сейчас был Мстителем. — Возможно. — Тогда мне стоило принять Ваше предложение, — с горечью выплюнул Питер. Тони отвернулся, запустив обе руки в без того неопрятные волосы, и тяжело вздохнул. Некоторое время они молчали. Питер уткнулся взглядом в спину создателя своей брони и ждал дальнейших указаний, но Тони не сдвинулся с места — Питеру показалось, что он вовсе замер каменной статуей, пока не прислушался и не осознал: Тони пытался дышать. Сидел, обхватит запястье, плечи поднимались и опускались под своеобразный ритм. Сердце Железного Человека билось слишком сильно для такого простого занятия, как просто дышать — его что-то тревожило, беспокоило.       Питер сцепил пальцы замком и прикрыл глаза. Он вдруг почувствовал себя страшно виноватым перед Старком; хотелось развернуться и выбежать к чертям из лабиринта пустых коридоров Базы Мстителей, хотелось вернуть назад время и извиниться, но теперь каменной статуей замер и он сам посреди до блеска начищенной кухни. — Мистер Старк, — тихо позвал наставника Питер спустя, казалось бы, тягучую вечность, — Я не хотел Вас расстраивать... Или разочаровывать. Я просто хочу, чтобы Вы поняли, на что я способен. Когда Тони развернулся и подошёл ближе, Питер всеми силами делал вид, что не заметил его красные и слегка опухшие глаза. Он больше не казался злым или раздражённым (и уж точно не разочарованным), а просто совсем разбитым. Он окинул мальчишку пустоватым взглядом. — Разочаровывал меня много кто. А ты, — он ткнул пальцем ему в плечо, — Ты просто снова слишком много о себе возомнил, Паучок. Икар захотел поцеловать солнце, а то в ответ расплавило ему крылья и погубило. Ты ведь сказал мне тогда, что хочешь остаться дружелюбным соседом — вот и оставайся им пока. А теперь пойдём проверим твои паутиномёты. Питер не стал ему отвечать. Он молча последовал за Старком в самое сердце Базы, пообещав себе больше никогда не поднимать эту тему. (Сейчас же, не смея смотреть в глаза Мисс Поттс и Морган Старк, Питер ругает себя за то, что не смог стать дружелюбным соседом хотя бы для них.)

*

Безумный Титан ласково шепнул Железному Человеку, что он был проклят собственным знанием — а затем вонзил в его тело острое лезвие. Изобретение едва не погубило творца. Питер рванулся помочь ему, впервые заметив, как от страха колотилось собственное сердце. Железная броня на нём вдруг показалась тесной и слишком сковывающей: настолько, что он почти позабыл дышать.

*

Икар несся к собственной смерти на крыльях, Питер — на паутине и в железной броне. Мистер Старк хорошо постарался над ней: наночастицы плотно облегали тело красно-синим щитом поверх гладкой материи старого костюма. Новый костюм же был изящным и прочным — самое то для юного Мстителя. Новый костюм защищал Питера от полётов и ударов, от пришельцев, от палящего солнца на пыльном, красно-сером Титане. Не смог защитить лишь от смерти.       Питер умирал медленно и совсем не подобающе Мстителю, броня больно сдавливала грудь. Он жадно ловил воздух ртом и рассыпался красно-синей пылью на руках Мистера Старка, изо всех сил хватаясь за его плечи, и всё повторял: — Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу, не хочу, не хочу, пожалуйста, я не хочу умирать... Kрошилась железная броня, тело превращалось в пыль. Икар падал с небес в холодное море, а Питер смешивался с грязью на земле. Больно не было — было мучительно. Тони говорил ему когда-то давно у парома, что не хотел бы оказаться ответственным за его смерть, и сейчас в его тёмных глазах Питер видел лишь вину и боль. Ведь Тони Старк создал то, что в итоге погубило мальчишку. Ведь крылья Дедала унесли Икара к солнцу, а броня Тони Старка — Питера на горячий песок Титана.       Солнце садилось медленно. Питер взглянул на него в последний раз — раскалённый огненный шар безжалостно слепил мокрые от слёз глаза и казался ему совсем не греющим. Умирая, Питер извинялся вполголоса, и напоследок закрыл глаза. Солнце садилось медленно, словно насмехаясь. И зачем только Икару хотелось его целовать?

*

(Дедал не спас Икара — мальчик упал с небес, размахивая остатками крыльев из перьев и воска, истошно звал отца на помощь, а мастеру оставалось лишь оплакивать утрату и возненавидеть своё искусство.)

*

После похорон меняется всё. Питер неделями не надевает ни костюм, ни броню, мертвецом бродит по школе, и до самого утра разглядывает потолок в комнате, словно в любой момент откроются золотистые врата Стрэнджа, и странный доктор в алой мантии занесёт сюда живого Мистера Старка. Только вот его больше нет, и Мстителей с их Базой тоже. Есть только непрекращающийся поток новостей — Питер даже не слушает, лишь глупо щелкает пультом и под утро засыпает у работающего телевизора. Дни сливаются в одно, и все они до безобразия одинаковы и тусклы — настолько, что хочется выть и лезть вон из собственной кожи.       В школе его никто не трогает: даже Флэш обходит стороной, изредка окидывая его уж слишком жалостливым взглядом. В сеть слили его фотографию со стажировки (ту самую, где Тони улыбается совсем по-отцовски), и больше вдруг не было ни вопросов, ни колких шуток — в последний раз так было, когда умер дядя. На него смотрели в коридоре, как на чужака, перешептывались, показывали пальцами. Сейчас же его просто провожают жалостливыми и порою удивлёнными взглядами. Питеру кажется, что лучше бы он перестал посещать школу. Питеру кажется, что за эти несколько недель он совсем опустел. Тетушка Мэй бессильно держит племянника в руках каждую ночь, когда он просыпается от кошмаров. Мистер Хэппи Хоган находит ему врача. Убеждает, что молодой женщине можно довериться, что её наняла Мисс Поттс, что ей можно раскрыть свою личность. Питер не спешит изливать ей душу, но ей хватает и того, что он всё же рассказывает. Она с ног до головы обвешивает его ярлыками — ПТСР, депрессия, синдром выжившего, бессонница — и выписывает разноцветные таблетки. Питер не притрагивается к ним, боясь, что вместо одной проглотит целую горстку и больше никогда не проснётся — а жизнь, которую он получил назад ценой жизни Мистера Старка, стала ему раз в сто дороже, чем прежде.       Жить оказывается сложнее, чем умирать. Питер старается проживать каждый день так, чтобы не оказаться неблагодарной сволочью в глазах покойного наставника. Лицо Тони Старка преследует его повсюду — на стенах, в школе, по телевизору, в газетах. Он везде одинаково умиротворённый, совсем не похожий на себя. Питеру от этого обидно и тошно настолько, что хочется закрыться в квартире на целую вечность. Весна проходит мимо него пёстрыми вспышками, боль и вина же — утихают медленно, словно и не проходят вовсе, но под конец последней недели весны он всё же осмеливается надеть костюм. Наночастицы знакомым звоном собирают на его теле железную броню: она всё такая же блестящая и совсем как новенькая, разве что поколта местами после битвы и больше не пахнет новой машиной. Себя в зеркале Питер почти не узнает — худощавый мальчишка с красными от бессонницы глазами смотрит на него абсолютно пустым взглядом, похожий скорее на глупую куклу в костюме, чем на героя. Разве таким должен быть Человек-Паук? Он снова ловит мелких воришек и патрулирует каждую ночь, бережно охраняя любимый городок, а затем сидит на крышах и ожидает рассвета. Глупое, глупое солнце снова слепит и жжёт глаза. Поблескивает его броня, нагреваются частицы, теплеет паутина. Питер и позабыл, что ему когда-то просто нравилось быть героем: со временем, с каждым прошедшим днём, цели становятся сложнее, требования к самому себе — выше. Питер готов взглянуть хоть в само ядро ненавистного солнца, если только это загладит неискупимую вину перед лучшим защитником Земли.       Питер забывает, каково это быть просто героем — броня словно на режиме автопилота носит его городу, ловит преступников в липкую паутину, спасает от пуль. В ней встроено столько всего, что Питеру достаточно просто положиться на творение Мистера Старка. Костюм до ужаса интуитивный; для Питера, у которого немеет всё тело, стоит только взглянуть на себя в зеркале — самое то. Питер забывает, каково без прочного железного костюма быть просто человеком — он нынче никто, пустая оболочка, кожа, натянутая на кости и мышцы. Пустая, глупая оболочка, на паутинах несущаяся Икара к своему солнцу. Икар целует солнце, Питер же — проклинает и ненавидит. А оно лишь светит ему в глаза и жжёт их до боли, словно насмехаясь.