Во льдах

      Буран завывает, словно живое, впавшее в неистовство существо, вновь и вновь швыряя в лицо его горсти колючего, ледяного крошева. Ветер — шквальный и хлесткий, — немилостиво треплет и покусывает, словно тряпичную куклу, толкая из стороны в сторону, и срывает вдруг с плеч до дыр заношенный плащ, очередным сильным порывом относя его далеко в сторону, к ледяным глыбам-горам на искристых верхушках которых мечутся кудлатые силуэты сегодня особенно беспокойных мордоплюев.       Тимоти, в очередной раз по пояс провалившись в рыхлый снег, останавливается, оттирая с широкого, зеркального визора наледь и немилостиво слезящимися глазами осматривается по сторонам, переводя сбившееся, натужное дыхание. Везде, сколько хватает видимости, одна только голубо-белая, слепящая и пробирающая до самых костей ледяная пустошь; абсолютное, озлобленное Ничто, терзающее и без того изможденное трудоемким путем тело.       Он мог бы остаться на Базе, мог бы отмахнуться и доверить все третьим лицам (этому безликому, пушечному мясу), пустив на самотек, но не смог, не хотел, не должен был. Ни один из заключенных с Атласом контрактов не обязывал его быть нянькой для директора одной из крупнейших корпораций, но он уже давно понял, что не все написанное в заумных бумажках — истина; чаще выходит так, что ты должен куда больше; чаще выходит так, что ты сам провоцируешь это, а инициатива, как известно, частенько ебет инициатора.       — Блядство.       В фильтры маски выдыхает Тимоти, различая в нескольких метрах впереди очередной заметенный бугор. От кольнувших голову дурных мыслей сердце холодно ежится где-то меж ребер. Он взрыкивает, выбираясь из снежной трясины и шагает вперед, смахивая с бугра (резко, словно срывая пластырь) верхний слой еще не схватившегося в ледяную корку снега. Выдох облегчения — молочный пар из-под фильтров, тут же отнесенный далеко в сторону злым ветром.       Всякий раз, вот так смахивая снег с подозрительных куч, он боится увидеть Его лицо.       Надо идти дальше, пока солнце окончательно не потухло.       Когда он различает вдалеке рохлю сложенного из дерьма и хлама домишко, то находится уже на грани — физической и моральной. Буран не прекращает, напротив — словно лишь усиливается, теперь же фантасгармонично подсвеченный изумрудно-циановым, вспыхнувшим на потемневшем небе полярным сиянием. Тимоти ведут вехи упокоенных в снежных могилах тел и едва различимая под наметенным поземкой снегом цепочка кровавых пятен. Ему хочется прямо здесь и прямо сейчас упасть лицом в снег и уснуть на долгие-долгие (бесконечные) часы, но он через силу одергивает себя, упрямо таща бренное свое, почти окоченевшее тело дальше.       “Ес… кт-дь… м-м-м-сшт, отз...сь” — наушник оживает совершенно неожиданно и не к месту, заставляя испуганно дернуться и поморщиться от заскрежетавшего в черепной коробке белого шума и трудно различимых из-за помех слов. Сообщение (та его часть, которую еще возможно различить) зациклено и монотонно, и Тимоти самую малость раздражает неопределенность того, запись ли это или прямое вещание, но он, конечно, всеми мыслимыми и немыслимыми фибрами своими надеется на второе.       Громада тяжелой, обледеневшей двери поддается не с первого, и даже не второго раза, но в итоге все же поддается, мало помалу неохотливо смещаясь в сторону. За звонким скрипом сдвинувшихся петель Тимоти не слышит собственного натужного рокота; не чувствует вгрызшейся в предплечья судороги; не различает простреливший позвоночный столб и поясницу боли. Зато выстрел — неожиданный и подлый, — он различает словно бы загодя, но уйти с траектории не успевает, удивленно охнув, когда перед глазами вспыхивают прозрачно-голубые ячейки щита, сожравшего разорвавшуюся лиловой вспышкой зашлакованную пулю.       — Угомонись, блять!       Рявкает он в широкий, клубящийся тьмой зазор входа, слыша, как пустота уносит его искаженный звуковыми фильтрами голос в глубину этого стального гроба. Из той самой глубины ему в ответ доносятся звуки шипения, плохо скрываемые, сдавленные стоны и забористые чертыхания на тему того, что мир их — редкостная (мягко говоря) помойка. Каждый раз одно и тоже. Тимоти морщится и думает о том, что помойка не мир вовсе, а кое-чья перегруженная кибернетикой башка, но он все же оставляет эти мысли не озвученными, вместо этого в очередной раз тяжело вздыхая.       Он проскальзывает в ледяную глубину бокса и с силой тянет ручку двери, отсекая их от холода, ветра и буранового воя. Внутри значительно тише и на мгновение он испытывает чувство искреннего блаженства, понимая, что самая изматывающая часть пути осталась далеко позади. Впрочем, покой — явление весьма относительное и крайне же обманчивое.       Стряхнув с плеч и головы снежные корки, он бросает под ноги один из запасных ЭХО, но прежде чем тьма успевает зацвести огоньками голографических окон, чувствует, как что-то приближается к нему. Такое липкое, мерзкое чувство грядущего пиздеца, которое за восемь лет изоляции он невольно изучил вдоль и поперек. Среагировать он, конечно же, в очередной уже раз не успевает.       Когда его до боли в костях впечатывают в металлически грохотнувшую стену, холодом стальных пальцев вцепившись в безалаберно незащищенную глотку, он лишь вымученно цедит стон сквозь плотно стиснутые зубы и пальцами впивается в суставчатое, механическое запястье, инстинктивно дергаясь всем телом. Сталь — сильнее, сталь — крепче. Он трепыхается и силится хватать воздух широко раззявленным ртом, но дышать сквозь фильтры и без того сложно, а когда тебя ко всему прочему еще и держат за глотку, эта задача и вовсе переходит в разряд невыполнимых.       — Пусти, м…       Оскорбительное “...удак” тонет в очередном надрывном хрипе. Лишь когда перед глазами начинает клубиться нездоровая темень, а на периферии видения появляется тревожное мельтешение серебристых мушек, его все-таки додумываются отпустить, позволяя продохнуть полной грудью. Пока он растирает шею и кашляет, восстанавливая дыхание, голова его полнится самой разной обесцененной лексикой, но всю ее — на чужое счастье — он оставляет при себе, не имея ни желания, ни возможности на запальчивые, оскробительные монологи.       Когда ставшая перед глазами темная поволока все же отступает, он поднимает голову, в фосфоресцирующих пятнах искусственного света взглядом находя того, ради кого, как оказалось, готов быть бросить все и вся, и влезть в самые сомнительные, самые смертоубийственные авантюры. Его начальника, его нанимателя, его головную боль, его любовника. Риза. Риза, который осел на ступени насквозь проржавевшей лестницы, выронив из окончательно ослабевших пальцев свою опустошенную дочиста “Химеру”, и который выглядит так дерьмово, что Тимоти даже как-то сразу перехотелось отбивать ему почки.       Тимоти хочется сказать: бестолочь. Сказать: эгоист. Безмозглый кретин, невротик, истеричка, в умат объебанный болетусами дерьма кусок, “как же ты меня уже заебал, Риз, это просто пиздец”. Тимоти хочется его ударить и бить до тех пор, пока из головы не вытечет все дерьмо, а ближайшая “Нью-Ю” не откажется проводить очередную оцифровку. Тимоти злится — сильно, холодно, хлестко, — ощущая, как от злобы этой все внутри неподъемно тяжелеет и рвет желанием завопить (и кричать-кричать-кричать), чтобы хотя бы через крик выплеснуть всю эту вязко клокочущую внутри, переваривающую его заживо черноту.       Риз — его милый-милый, наглухо поехавший на наркоте и психических девиациях Риз, — когда-нибудь всенепременно сведет его в самую глубокую, в самую сырую могилу, которую он несомненно накроет самой крепкой, самой тяжелой могильной плитой. Обязательно. Но не сегодня.       Тимоти сжимает кулаки и разжимает зубы, бесконечно долго считает до тринадцати, а потом разом сглатывает все это едкое раздражение (как, к сожалению, делал уже не единожды) и шумно выдыхает, снимая маску и позволяя холоду неприятно обжечь раскрасневшееся лицо. Он впускает в себя беспокойство, погружается в заботу, оставляет одну лишь серую человечность и гуманизм, и подходит ближе, опускаясь рядом на колено, позволяя чужой — живой и теплой — руке знакомо лечь на щеку. Он накрывает его руку своей, на мгновение теснее прижимаясь к ладони его щекой и бегло трогает губами подушечки ледяных пальцев, в намеке на умиротворение прикрывая уставшие глаза.       Тимоти говорит:       — Не делай так больше, Риз.       Говорит:       — Я так волновался.       На самом деле он говорит это каждый раз, когда случается такая вот херня. Снова, и снова, и снова. Каждый раз, когда Риз наживает себе очередного врага из-за собственной склочности. Каждый раз, когда Риз начинает играть в “русскую рулетку” в очередном наркотическом приходе. Каждый раз, когда Риз вдруг решает, что проветрить голову в одиночестве в диких, ледяных пустошах кишащих мародерами и тварями — отличная затея. Каждый раз Тимоти отрывается от своих дел, жертвует своим временем, преданно ищет, скрипит зубами, хочет избить его полусмерти, вовремя останавливается и говорит это набившее оскомину: “не делай так больше“.       Ему, на самом деле, не сложно. Его не пугает ни путаница в планах, ни смена приоритетов, ни трудоемкие пути. На самом деле его пугает только то, что в какой-нибудь очередной раз он все-таки не успеет, и вместо того, чтобы отправлять Базе координаты для группы спасения, отправит запрос на стальной контейнер для сбора останков.       Риз молчит, поджимает побелевшие на холоде губы и упрямо смотрит куда угодно, но не на него, но отпускать совершенно не торопится. Тимоти вновь трогает губами его пальцы, вливает в его вены розовый перламутр лекарства от Ансин и неохотливо отцепляет его от себя, отстраняясь и отходя в сторону, чтобы зарыться в стальные потроха найденного в дальнем углу помещения генератора, копошась в нем непозволительно долго лишь для того, чтобы через несколько долгих минут тот, прочихавшись, зарокотал, напитав остатками энергии пару тепловых, раскалившихся неоново-оранжевым сиянием ламп.       — Тебе надо согреться.       Тимоти говорит прописными истинами. Тимоти говорит и тут же делает. Тимоти стаскивает к лампам более менее чистые одеяла и еще какие-то тряпки, накидывает на плечи Риза свою куртку и кутает его, заживо зарывая в этом тряпичном гнезде, и после сам опускается рядом, вымученно улыбаясь, когда его настойчиво и требовательно тянут в глубину этого ветхого, тканевого кокона. Наверное, так действительно будет лучше.       — Я видел очередной кошмар, но тебя не было рядом. Опять.       Тимоти сжимает губы в упрямую линию и ладонь кладет на чужие спину и затылок. Он прикрывает глаза, он приподнимает голову, он позволяет чужому, холодному носу ткнуться в теплое местечко между плечом и шеей, и почти неосознанно притягивает Риза ближе и теснее, спутываясь с ним ногами, и даже не пытаясь озвучить этого оправдывающегося: “так было нужно”. Тимоти молчит, потому что знает, что Ризу плевать на это. Риз слишком упрям, слишком эгоистичен и слишком сам себе на уме. Как он злился на выходки Риза, так и Риз терпеть не собирался его внеплановых, сумбурно-спонтанных отлучек, цель и смысл которых Тимоти не считал за необходимость объяснять.       О, они более чем стоили друг друга.       Он молчал, чувствуя, как разомлевший и крепко прижавшийся к нему, Риз медленно проваливается в долгожданный сон, неосознанно подергивая то здоровой рукой, то ногами. Стражи знают, сколько еще простоит за окном этот ледяной ад, так что о внеплановых побегах можно было даже не волноваться — ни дерьмовая связь, ни еще более дерьмовая погода не оставляли ему ни шанса. Сквозь сон Риз крепче впился в него, стоило только пошевелиться, чтобы устроиться поудобнее. Такой непривычно расслабленный, измотанный, на редкость доверчивый от и до, без отсылок на острую паранойю.       Тимоти смежил веки, переносицей прижавшись к растрепанным волосам на чужой макушке, такт своего дыхания подстраивая под чужой. Долгожданный абсолют покоя средь ледяной, воющей за окном бури.       — Сегодня ты не увидишь кошмаров. Сегодня я буду рядом.