Familia

Чай подали в гостиной. Яков Петрович предложил гостю уютное кресло возле камина, но Николай покачал головой: — Я хотел бы сесть за стол, Яков Петрович. Гуро не стал настаивать, только в глазах его промелькнуло что-то похожее на уважение. Даже в чужом доме, с человеком, который причинил столько боли, Николай всё равно изо всех сил старался контролировать ситуацию. Делал он это неумело и довольно грубо, но при этом так явственно отличался от себя самого со дня их прощания, что Яков Петрович не мог этого не заметить. Останься Николай тем же, меланхоличным и неуверенным, с ним было бы приятнее продолжить покровительственно-снисходительную манеру разговора. Теперь же Гоголь чуть ли не с первых слов дал понять, что отныне с ним придется считаться. Яков Петрович сел напротив, отметив, как старательно гость держал дистанцию: не поднимал руки с колен, чтобы не выдать волнение, прямой спиной слегка откинулся на спинку стула, чтобы снять часть нагрузки с мышц. Да, у этого птенца наконец-то стали прорезываться перья. — Чем же вы занимаетесь с того дня, как оставили место? — начал Гуро вполне нейтрально. По тонким губам Николая будто бы пробежала тень усмешки, что совсем было на него не похоже. У Якова Петровича сложилось стойкое впечатление, что за маской знакомого лица прятался кто-то другой, взрослый, сосредоточенный и резкий. — А вы будто бы не знаете, — словно невзначай уронил Николай, взглянув на Якова Петровича поверх чашки с чаем. В прозрачных глазах в этот момент застыла уверенность и некоторая обреченность, словно бы он был уверен в том, что Гуро следил за ним всё это время. — Признаться, не знаю, — с легкой улыбкой ответил Яков Петрович, — я знаю, что вы выпустили книгу. Примите мои поздравления, это действительно успех. Но более про вас ничего не слышно. — Лето только заканчивается, — пожал плечами Николай, — осенью вновь начнутся встречи и приёмы. Может быть, тогда вам вновь удастся что-нибудь услышать обо мне. — Туше, — вкрадчиво произнес Яков Петрович и слегка наклонил голову, словно бы действительно был восхищен ответом Гоголя, — и всё же, давайте начистоту. Мне кажется, любезный Николай Васильевич, что нам обоим пойдет на пользу, если мы будем говорить друг другу правду. — И давно ли? — с холодком в голосе осведомился Николай, — мне казалось, это работает только в одну сторону. Вашу. Гуро усмехнулся краем губ. Ох уж эта дерзость молодости при отсутствии какого-либо жизненного опыта! Хотя, надо отдать должное, опыт разочарования Николай получил сполна. — Николай Васильевич, голубчик, я должен был объясниться уже давно. — Да, — с неожиданной резкостью прервал его Николай, — должны были. Но теперь это уже не имеет значения. Прошлое осталось в прошлом. — И всё же иногда оно даёт о себе знать в самое неподходящее время, — жестко ответил Гуро, — Не буду настаивать, если вы не желаете слушать. — Можно ли мне узнать адрес в Москве, где живет Эраст Петрович? — резко сменил тему разговора писатель. В конце концов, ведь он приехал для того, чтобы разузнать о Фандорине. Яков Петрович едва заметно усмехнулся. Его забавляли попытки Николая настоять на своём при полном отсутствии навыков дипломатии. — Безусловно, если вы с Эрастом Петровичем так сблизились, ваше с ним общение выходит за рамки редких встреч. Но, в таком случае, разве этот адрес не должен был вам дать мой брат? Николай прикусил губу. Действительно, ведь Фандорин мог и написать ему сам. Почему же тогда… Черт, это же Гуро! — Отъезд Эраста Петровича был поспешен. Думаю, у него были срочные дела. Яков Петрович неожиданно улыбнулся Николаю, как родному, и мягко заметил: — Тем более велика вероятность, что Эраст слишком занят, чтобы отвлекаться на письма, пусть они даже и от друзей. Николай вздрогнул и побледнел. Неужели Гуро и сейчас продолжает издеваться? Неужели его сердце настолько очерствело, что теперь он будет использовать малейшую возможность, чтобы как можно сильнее досадить ему? — В таком случае… — Николай медленно поднялся, — не смею больше попусту тратить ваше время. Яков Петрович, однако, даже не шевельнулся. — Вы, кажется, расстроились, голубчик? — Вовсе нет, — Гоголь держался изо всех сил, но давняя обида, притупленная общением с Фандориным, вспыхнула вновь. Как он не старался, голос всё равно предательски дрогнул. От Гуро это не укрылось. — Скажите, — вдруг совершенно другим тоном, уже безо всякой скрытой издёвки, протянул Яков Петрович, — а эти ваши видения всё еще имеют место быть? Николай, уже вставший и намеревающийся немедленно покинуть негостеприимный дом, уже готов был ответить резкостью, но что-то в голосе Гуро заставило его насторожиться. — Зачем вам знать это? — сухо спросил он, — это больше не имеет к вам никакого отношения, Яков Петрович. Я больше с вами не работаю. Гуро провёл платком по губам, будто бы скрывая насмешку, и не отрываясь смотреть на Николая. От взгляда этих глубоких, бездонных словно колодце глаз, по позвоночнику пополз озноб. Что-то было не так во всей этой ситуации, словно Николай угодил в паутину, так старательно сплетенную для него одного самым ловким и хитрым пауком столицы. Только вот способа выбраться из неё он пока не видел. — Разумеется, милейший Николай Васильевич, не работаете. И всё же? — слегка приподняв брови, Гуро откинулся на спинку стула, принимая самую расслабленную позу, будто бы говорил о погоде за окном. — Нет, — тише, чем хотелось, ответил Николай. Некоторое время они смотрели друг на друга в упор: Яков Петрович по-прежнему с легкой улыбкой, Николай — нахмуренно, с подозрением. Но вот Гуро встал и сделал приглашающий жест рукой. — Позвольте проводить вас, голубчик. Николай передернул плечами: — Не стоит утруждать себя, Яков Петрович, — произнёс он тихо, — вы ведь тоже так заняты. Однако Гуро последовал за ним из гостиной к выходу. У самой двери он неожиданно положил ладонь на локоть Николая, задерживая его: — Возьмите, Николай Васильевич. Вы же за этим приходили, — серьезно, без улыбки сказал он, протягивая Гоголь незапечатанный конверт. Николай мельком взглянул на тонкий почерк адресанта и облегчением узнал почерк Фандорина. — Всего доброго, Николай Васильевич, — всё тем же негромким голосом попрощался Яков Петрович. Николай вышел на шумную улицу, вдыхая аромат яблонь и астр, напоминающих о скором дыхании осени. Перейдя улицу, чтобы найти свободного извозчика, Николай обернулся на дом. Он был уверен, что Гуро смотрит ему вслед, однако все окна были плотно зашторены. И всё же ощущение пристального взгляда не исчезло, пока Гоголь не сел в экипаж. Дома он незамедлительно написал письмо Фандорину. Вестей от него не было довольно давно, поэтому перво-наперво Николай хотел знать, всё ли в порядке. Отправив Якима с письмом, он встал возле окна, наблюдая за снующими туда-сюда гуляющими. Все мысли Николая неизменно возвращались к его встрече с Гуро. Не так он представлял её. Дома накопившееся напряжение требовало выхода. И по-прежнему в душе сидело затаившееся беспокойство. Гуро явно вынес из их встречи куда больше, чем Николай. И ощущение какого-то подвоха не давало ему окончательно прийти в себя. Тем временем август окончательно подошел к концу. Наступила осень. Вернувшийся из имения Александр Сергеевич отправил Николаю приглашение на приём, на что Николай с удовольствием ответил согласием. И даже несмотря на наступившую пору творчества, на скорую встречу с друзьями, в душе Николая так и не наступала радость. Причина этому была проста и ясна как день. Фандорин так и не ответил на его письмо. Может быть, причина была в том, что он действительно был так занят, а может уже не жил по этому адресу. Но чем больше проходило времени, тем больше Николаю казалось, что Эраст Петрович просто не получил его письма.