Familia

Усевшись в кресло и пристально сощурив голубые, словно льдинки, глаза, Эраст повторил: — Я слушаю, б-братец. Гуро бросил на него стремительный взгляд и тут же отвёл глаза. Когда Фандорин пребывал в таком настроении, он не успокоится, пока не услышит ответы на все свои вопросы. — Надеюсь, ты не обвиняешь меня в покушении? — начал он осторожно. Фандорин презрительно хмыкнул:  — Выстрелы б-были выполнены людьми, хорошо владеющими огнестрельным оружием. Они бы не п-промахнулись. — Верно, — с облегчением заметил Яков Петрович, — это действительно я отдал такой приказ. Мне нужно было напугать Николая Васильевича. В мои планы не входила ваша встреча в тот день. Мои люди не знали, как поступить. Приказа нарушить они не могли, но они знали, кто ты. Это сильно осложнило дело. Но Николая Васильевича предостеречь удалось. — Предостеречь от т-тебя? — быстро спросил Эраст. — За кого ты меня принимаешь? — возмутился Гуро, — разумеется, нет! От Бенкендорфа. Он ищет Тёмного. Глаза Эраста сузились, он как-то сразу напрягся. — Он знает, что это Николай Васильевич? — Это вопрос времени, — тихо отозвался Яков Петрович, — я тянул, сколько мог. — Ты п-подвергаешь его опасности! — вкрадчиво сказал Фандорин. Яков хмыкнул и ничего не ответил. Какое-то время братья молчали. Наконец Эраст задумчиво проговорил: — Может б-быть, отправить его за границу? — В Италию? — тут же откликнулся Яков. Взгляд Фандорина смягчился. — Можно и туда. Н-николай Васильевич любит т-тепло. — На это нужно время, — напомнил Гуро, — и его еще нужно уговорить. Как у него сейчас с деньгами? — Книги продаются, — с едва различимой гордостью ответил Эраст. — Хорошо. Тогда ты на правах друга поговоришь с Николаем Васильевичем, убедишь его в правильности такого выбора… — Он п-поймет, откуда ветер дует, — безмятежно отозвался Эраст. Яков тут же бросил на него пронизывающий взгляд: — С чего вдруг? — Т-ты же с ним виделся, — пояснил Фандорин. Несколько минут Гуро молчал. — Откуда ты знаешь? — очень тихо спросил он. — Сияешь, как начищенный п-половник, — фыркнул Эраст. Несколько секунд в комнате стояла гробовая тишина, а затем раздался оглушительный хохот братьев. — Верно, — отсмеявшись, согласился Яков, — он искал твой адрес. — Почему мы не могли переписываться? — тут же спросил статский советник. Яков Петрович нахмурился: — Это точно не моих рук дело. — А чьих же? Оба помолчали, пока наконец Эраст не проговорил с содроганием: — Бенкендорф… — Знает… — эхом откликнулся Яков. — Почему тогда он так себя ведёт? П-проверка на вшивость? — взволнованно спросил Эраст, — тогда не только Николаю Васильевичу следует опасаться, но и тебе, Яша! Гуро в задумчивости постучал указательным пальцем по подбородку. — Вопрос в том… сколько он знает? И как давно? — Это очень серьезно, Яша! — от волнения у Эраста даже заикание пропало, — это может быть искусно сплетенная паутина! Как бы вы не попались в неё! — Так или иначе… Николай сейчас в большей беде, чем я, — спокойно ответил Гуро, — поезжай к нему, Эраст! Тебе он будет рад. — Лучше отвезу его к себе, — сходу добавил Фандорин, — про меня мало кто знает, его не найдут. Тем более, Бенкендорф думает, что я в Москве. Как хорошо, что я не написал в п-письме своего п-петербургского адреса! Яков кивнул. — Я тотчас же поеду на службу. Так будет лучше, постараюсь сделать вид, что ищу Тёмного, а сам попытаюсь выяснить, что знает Бенкендорф. Фандорин с тревогой посмотрел на него: — Будь осторожен, Яш! — И ты, — Гуро обхватил по-мальчишески узкое запястье брата, притянул Фандорина к себе и на миг прижался губами к его лбу, — как я рад, что ты здесь! Эраст бегом бросился к двери.

***

Пребывающий в мрачных раздумьях, Николай не сразу услышал стук в дверь. Раздосадованный, что слуга не выполняет свою прямую обязанность, Гоголь отправился открывать. В следующую секунду он напрочь забыл о своих тревогах. — Эраст Петрович! — сорвалось с губ, и Николай буквально повис на шее статского советника. Фандорин, не привыкший к столь явному проявлению эмоций, на несколько мгновений застыл с нелепо повисшими вдоль тела руками, но быстро пришел в себя и обнял Николая Васильевича в ответ. — Какими судьбами, Эраст Петрович? Как долго Вас не было! Я тревожился! — воскликнул Николай, едва первые эмоции поутихли. Фандорин натянуто улыбнулся. — Я т-тоже не мог связаться с Вами, мой д-друг. И п-приехал как только смог. Однако теперь же нам нужно немедленно уезжать отсюда. За вами следят. — Кто? — изумленно спросил Николай, — о чём Вы, Эраст Петрович? — Пока это только мысли, но если это окажется правдой, Вам грозит опасность. Быстрее собирайте всё самое необходимое, п-поедете ко мне. — К Вам? Но как же… — Нет времени объяснять, Николай Васильевич, голубчик. П-пожалуйста, просто делайте, как я говорю. Доверьтесь мне. Николай растерянно смотрел в красивое лицо Фандорина. В его душе радость от долгожданной встречи смешивалось с волнением за собственную судьбу. Что могло произойти, что Эраст Петрович приехал к нему так неожиданно, а теперь требует немедленно бежать? От кого? Зачем? Обдумывать всё это Николаю пришлось уже в экипаже, когда он, наспех собрав практически первое, что попалось под руку, вместе с напряженным Фандориным покинул своё жилище. — Не сочтите за грубость, — наконец негромко сказал Николай, — Эраст Петрович, не может ли в этом быть замешан… Ваш брат? Фандорин нахмурился и ответил не сразу. Николай, прикусив язык, с тревогой наблюдал за ним и уже собрался извиниться, как Эраст Петрович негромко проронил: — Скажу честно, Николай Васильевич. У моего брата есть причины относиться к вам… своеобразным образом, но он точно не тот человек, кто хочет причинить Вам вред. Николай сглотнул и не сразу нашелся с ответом. В экипаже повисло долгое молчание. Гоголь понимал, что ступил на тонкий лёд. Кто он и кто Яков Петрович? Кто дорог Фандорину? Сомневаться в этом, значит, быть глупцом. Неожиданно тёплая ладонь коснулась холодных пальцев писателя. — Не т-тревожьтесь, — мягко сказал он, — мы всё обязательно выясним. Я вам обещаю. Николай с трудом улыбнулся, чувствуя себя как никогда растерянным. После знакомства с Гуро вся его жизнь пошла наперекосяк. И если поначалу его это увлекало, но потом судьба его начала строить такие остросюжетные повороты, что у Гоголя возникало серьёзное опасение — а будет ли у этой истории счастливый конец?