Familia

По приезде в Москву Фандорин сразу направился в гостиницу. Настоятельно рекомендовав Николаю никуда не выходить, он отправился к себе, а Гоголь остался один. От нечего делать он перебрал свой немногочисленный багаж, привёл себя в порядок и сел за стол в надежде написать хоть пару строчек. Однако вдохновение не почтило его своим присутствием, и Николай, расстроенный и усталый, решил немного отдохнуть. Время тянулось медленно, а Эраст Петрович по-прежнему не приходил. У Николая и мысли не было выйти из номера, он понимал, что одного глупого поступка хватит, чтобы пострадал Фандорин. Наконец раздался тихий стук в дверь: три удара, пауза, затем еще два. Об условном стуке они с Эрастом Петровичем договорились еще до его ухода. Николай открыл замок, с облегчением улыбнулся Фандорину, но когда за ним появился Яков Петрович, лицо писателя пробрело мертвенно-бледный оттенок. — Ну, здравствуйте, Николай Васильевич, — с легкой усмешкой поприветствовал его Гуро, — вы, оказывается, тот еще путешественник. — Рад видеть, что вы в добром здравии, — процедил Николай, стараясь, чтобы голос не дрожал. Усмешка на губах Якова Петровича стала ещё шире. Он зашел в комнату, как в свою собственную спальню, сбросил на спинку стула своё новое красное пальто и осмотрелся. — Да, Эраст, не богато. — Не было времени на г-глупости, — сердито отозвался Фандорин, — Яша, ты как всегда. Гуро улыбнулся брату, а затем окинул Николая пристальным взглядом с ног до головы. — Что-то вы, Николай Васильевич, будто бы и не рады нашему воссоединению. — А у меня есть причины радоваться? — с холодком поинтересовался Николай. Фандорин, кашлянув для приличия, скрылся в соседней комнате, закрыв за собой дверь. На несколько долгих минут в комнате повисла тишина. — Между прочим, я тоже участвую в вашем спасении, — заметил Гуро, склонив голову набок и крепче обхватив пальцами набалдашник своей трости в виде головы орла. — Думается мне, что именно по вашей милости я вынужден был бежать из Петербурга, — не сдержался Николай. Лицо Якова Петровича не дрогнуло, зато в глазах вспыхнул знакомый огонь. Он сделал быстрый шаг вперед и резко схватил Николая за руку чуть выше локтя. — Вы забываетесь, голубчик, — опасно-тихим голосом произнёс он, — мой брат сделал для вас слишком много, да и я лишусь должности со дня на день. И всё это потому, что вы оказались именно тем, кто нужен господину Бенкендорфу. Я мог бы привести вас к нему на веревке, как собаку. Что мне мешает это сделать? — Действительно, — выдохнул в ответ Николай, — что вам мешает? Такому человеку, как вы, ничего не стоит передать меня в руки Ордена. Вы же именно это и предлагали мне в Диканьке! Яков Петрович улыбнулся, но улыбка эта больше походила на оскал. Чёрные глаза опасно сузились. — Вы нарываетесь, яхонтовый мой. — А что вы можете сделать? — совершенно спокойно заметил Николай, — хотите, напишите своему начальству, где я. Выслужитесь. Это Яков Петрович стерпеть не смог. Николай не успел даже вскрикнуть, как следователь молниеносно дернул его к себе, одной рукой в перчатке зажал Николаю рот, а второй едва ли не вывихнул ему запястье. — Вы дорого заплатите за эти слова, — прошептал он, обдавая жарким дыханием щеку Николая, — не воображайте себя невесть кем. Гоголь дернулся, но острая боль в предплечье заставила его замереть. На глаза уже наворачивались предательские слёзы. Гуро лёгко оттолкнул его от себя и брезгливо одернул рукава рубашки. Николай отшатнулся, обхватив здоровой рукой за больной локоть. Длинные волосы упали ему на лицо, закрывая слезившиеся глаза от взгляда Якова Петровича. «Ненавижу!» За дверью в соседнюю комнату было тихо. Фандорин, скорее всего, не слышал их разговора, а может быть, и вовсе ушёл. В груди всё сжималось от обиды и несправедливости. Как он может, как он только смеет! Отчаяние захлестнуло Николая с головой. Он чувствовал, что задыхается. В комнате, казалось, стало невозможно душно. Пальцы у Гоголя дрожали, перед глазами все расплывалось от слез. Яков Петрович всё еще был в комнате, но чем он был занят, Николай не знал. Хотелось, чтобы он ушел, испарился, и больше никогда, никогда не появлялся рядом с ним! Ни к кому еще Николай не испытывал такого страха, смешанного с захлестывающей с головой болью. Сердце стремительно колотилось о рёбра, казалось, что вот-вот протаранит их. — Николай Васильевич, вам плохо? — ледяной тон подействовал на Гоголя, как ушат воды. Он вздрогнул всем телом, откинул со лба волосы, впившись в холёное лицо Якова Петровича со всей ненавистью, на которую только был способен. — И вы… ещё смеете… спрашивать, — полузадушено отозвался он. Лицо Гуро оставалось бесстрастным, но он сделал несколько шагов к нему и остановился. — Не прикасайтесь! — надорвано выкрикнул Николай, отшатнувшись в сторону, словно раненный зверь. От внезапности движения его повело, что он едва устоял на ногах. Крепкая хватка вновь сомкнулась на его руке, только уже не больно. — Не… трогайте… — Замолчите! — это прозвучало как приказ. Николай начал заваливаться вперед. Перед глазами всё плыло, он чувствовал, что под ногами словно разверзается яма, и он летит туда. Тело писателя рухнуло на руки Якова Петровича. Лицо Николая исказилось судорогой, глаза закатились. Белую кожу исчертили чёрные вены, но лишь на миг. — Николай Васильевич! Очнитесь! Но тело Гоголя словно пронзил разряд молнии, и он, дернувшись, замер. Гуро осторожно перехватил его под голову и опустил на пол. — Николай Васильевич! Николай не слышал его и не подавал никаких признаков жизни. Яков Петрович обхватил его за горло, нащупал бьющуюся жилку. Жив. Неужели опять видение? В этот раз было всё иначе. Никаких мертвецов, гробов и комьев сырой земли. Николай видел перед собой Бенкендорфа. Он никогда раньше не видел начальника Третьего отделения вживую, но был уверен, что это именно он. — Отдай! Николай отшатнулся. Лицо человека перед ним исказила гримаса бешеного гнева. — Ты не заслужил его! Мы искали бессмертие тридцать лет! А оно досталось мальчишке! — Как же я отдам его? Бенкендорф молча вложил что-то ему в руку. Николай поднес ладонь к глазам и увидел прозрачный камень, по форме напоминающий обелиск. Едва пальцы сомкнулись на камне, как окружающее пространство вдруг резко сделало кульбит, пол рванул вверх, а потолок опустился вниз, и Николая вышвырнуло из видения в реальность. Перед глазами маячило белое пятно, с каждым мгновением принимающее очертания и в итоге оказавшееся лицом Якова Петровича, склонившегося над ним. — Николай Васильевич? Что вы видели? Гоголь попытался ответить, но от малейшего движения голову пронзила такая боль, что он вскрикнул. Дальнейшее Николай помнил смутно. Он чувствовал, как его переносят с пола на кровать, как задвигают шторы, чтобы свет не слепил его. Чуть позже в комнату вошёл кто-то, тихие голоса раздавались совсем рядом. У Николая не было сил разобрать разговор, никогда еще видения не причиняли ему такого дискомфорта. — … те… пейте… Выпейте, Николай Васильевич, — различил он наконец. К губам поднесли кружку. Николай, не разлепляя глаз, сделал глоток. Напиток был странным на вкус, отдавал каким-то травами. Тонкий запах одеколона исходил от рук, держащих его под голову, пока Николай пил. Это был Фандорин. — Эраст Петрович… — Отдыхайте, всё потом. И Николай погрузился в сон.