Рождение клона

Я снова открыл свои глаза. В какой раз: десятый, сотый, тысячный? Не знаю, да и в принципе узнать это у меня нет никакой возможности. С тех пор, как я впервые здесь очнулся, наверняка прошла уже куча времени. Да и вообще время тут — штука довольно относительная. Оно то растягивается, то сжимается, подобно какой-нибудь пружине, особенно если ты вынужден проводить сутки напролёт взаперти в огромной капсуле. Во всяком случае, за всё моё время пребывания здесь ничего до сих пор не изменилось. По-прежнему вокруг меня была какая-то полупрозрачная зеленоватая жидкость, и я плавал в ней, словно какая-нибудь лягушка в формалине (хотя сомневаюсь, что мне раньше давалось видеть не то что заспиртованных, но даже обычных животных). Это было крайне неудобно, потому что жидкость эта не давала мне свободно пошевелиться, как бы сильно мне не хотелось. А ещё не позволяла не то что говорить, но даже спокойно вдохнуть полной грудью. Правда, сильных проблем это мне не доставляло, потому что воздух, как и всё остальное, всё равно подавался через трубки, которые плавали в капсуле вместе со мной, опутывая моё тело с ног до головы. Трубки эти были разными на ощупь и на вид, хотя в принципе разглядеть их из-за густой плазмы, в которой я находился, было очень тяжело. Те, что были воткнуты своими иглами в мои вены на обеих руках, были потоньше, а место их стыка с кожей время от времени немного зудело и щипало. Ещё несколько, больше похожие на беспорядочную связку тонких длинных проводков, впивались в мою шею сзади, чуть ниже затылка, и изредка неприятно покалывали слабыми токовыми разрядами. Хорошо, что «желе», в котором я находился, ток не проводило, иначе меня бы здорово шибануло. Но самой раздражающей была широкая трубка искусственной вентиляции лёгких (боже, откуда такие слова в моей голове?), ведь именно из-за неё у меня сильно саднило горло. Ещё одним минусом — не таким уж значительным, но всё же порой раздражающим — было то, что моё тело постоянно словно сковывало чувство усталости и сонливости. Наверное, так происходило из-за препаратов, которые мне вводили в кровь вместе с питательными смесями. Именно поэтому большую часть своей жизни в капсуле я проводил в спокойной полудрёме. Сны мои даже были чем-то похожи на сериал. Правда, героев и действий этого самого сериала я в памяти долго хранить не мог, но удовольствия меня не лишало даже это. Самым отчётливым и понятным мне «персонажем» в этих снах, пожалуй, был человек лет двадцати-тридцати на вид с каштановыми кудрявыми волосами и глазами то ли серого, то ли синего, то ли вообще сиреневого цвета. Не знаю почему, но мне всё казалось, что именно так и должен выглядеть я, хотя себя я раньше никогда не видел и в принципе видеть не мог. Ещё помню невысокого мужчину в чём-то белом, отдалённо напоминающем медицинский халат. Глаз его я никогда не видел: что-то постоянно их скрывало. Помнится, «белый» всё время о чём-то с кем-то спорил и говорил заумными фразами, но вот голоса его я — хоть убей — не могу вспомнить. Впрочем, как и имён этих людей и того, откуда я вообще могу знать их обоих. Больше делать мне здесь было нечего. Скука и одиночество стали моими главными спутникам здесь, в капсуле, и с течением времени они всё больше меня угнетали. Если раньше меня это не так волновало, то сейчас я был готов на всё, чтобы наконец выбраться отсюда. Я надеялся, что моё освобождение произойдёт как можно скорее, чтобы больше на меня не давило осознание того, что, стоит лишь протянуть чуть в сторону руку, и я почувствую под пальцами холодное толстое стекло. Эти мысли были самым ужасным для меня. Сколько я себя помню, всегда мне хотелось свободы. Но здесь… Здесь мне всё чаще казалось, словно я — преступник, и моё наказание — пожизненное заточение в капсуле без возможности увидеть мир снаружи. И, как любой другой заключённый, я рассуждал порой о смысле своего существования, усталым взглядом смотрел вдаль (если точнее, пытался смотреть вдаль, за стекло) и пробовал хоть как-то себя развлечь любыми возможными способами. Вот и сейчас, надеясь хоть немного скоротать время, я хотел было снова провалиться в сон — бессонница меня никогда не мучила, и поэтому засыпать мне было так же легко, как легко выключать свет в комнате. Но стоило только мне прикрыть глаза, как меня не самым приятным образом заставила взбодриться резкая вспышка света, которую немного смягчил густой полупрозрачный раствор (хоть какой-то толк от этой мерзкой жижи). А это могло означать только одно. Комнату, в которой находилась капсула со мной, похоже, решил навестить кто-то из докторов, или Этих, как я любил звать их. Эти заходили ко мне не так уж и часто, и в основном во время своего посещения они всё возились около капсулы, в которой я находился. Кто-то из докторов порой стучал пальцем по стеклу капсулы, но чаще они просто перебрасывались между собой короткими фразами, обсуждая что-то. Скорее всего, они говорили обо мне, но точно этого я не знал. Речи этих людей я разобрать всё равно не мог, как бы ни прислушивался, потому что весь звук заглушала плазма, которая заливала мои уши, заглушая и искажая большинство звуков. Я мог различать лишь интонации их голосов. И всё. Вряд ли для меня полезной информацией было бы то, что, например, тот человек с басистым голосом сегодня очень раздражён, а тот парень так счастлив, что даже его речь словно искрится и переливается. Именно поэтому на разговоры докторов я обычно не обращал внимания. Это было бессмысленно. Однако в этот день в встревоженной болтовне докторов и привычных шуме и возне то, что сильно насторожило меня. Я начал прислушиваться тщательнее, чем обычно, и очень скоро понял причину моего беспокойства. Это был новый голос: очень приятный слуху, громкий, чёткий и отчего-то кажущийся мне смутно знакомым. Голос, который, судя по интонации, раздавал команды Этим. Спустя буквально мгновение я услышал мерное нечёткое постукивание по стеклянным стенкам капсулы. Жидкость еле ощутимо завибрировала, а я попытался повернуться на звук. С трудом я всё же разглядел сквозь зеленоватый «кисель» чей-то неясный тёмный силуэт. Человек, стоявший около капсулы, как мне показалось, одобрительно кивнул мне и затем резким движением развернулся и сделал неопределённый жест рукой. Снова раздался какой-то шум и лязг снаружи, а я остался гадать, кем же был этот некто новенький. Очевидно, что этот учёный был главным среди докторов: от Него так и разило какой-то неведомой силой или даже покровительством, да и выглядел он гораздо выше и властнее Этих (я не мог этого не заметить даже несмотря на то, что передо мной Он впервые предстал в размытом нечётком виде). Впервые за всю мою скучную жизнь внутри капсулы меня что-то так сильно заинтересовало. Я чувствовал себя так, словно мне задали решить какую-то очень сложную загадку, ответ к которой находится у меня прямо под носом, но я его всё никак не могу обнаружить. Новый доктор вызвал у меня новое чувство — азарт. У меня уже даже появились некоторые догадки и предположения по поводу этого самого странно знакомого мне учёного, одно удивительнее другого. Но всерьёз задуматься о том, кем бы мог бы быть новый учёный я даже не успел, потому что мои мысли внезапно самым наглым образом прервал оглушительный писк. Сам этот звук вызывал у меня какую-то странную панику. Всё внутри меня будто застыло в ожидании чего-то пугающе неизбежного. И это что-то наступило, пожалуй, слишком резко и неожиданно для меня, привыкшего к тихой и размеренной жизни внутри капсулы. Внезапно я понял, что уровень жидкости в капсуле начинает медленно, но верно опускаться всё ниже и ниже. Спустя уже несколько мгновений я мог почувствовать, как моё лицо облепляют мокрые пряди моих волос, залезая в глаза и рот и неприятно щекоча нос. Затем я понял, что могу свободно шевелить руками, потому что моих движений больше не стесняла густая плазма. И, наконец, мои ноги тоже были освобождены. По коже пробежались мурашки от кончиков пальцев ног к затылку и обратно, и я почувствовал слабую прохладу. Первое моё впечатления от нового мира — того, что находился вне моего старого маленького мирка, огороженного толстым прочным стеклом — было не самым приятным. Свет, которого вдруг стало слишком много для меня, проведшего большую часть своей жизни в полутьме, раздражал глаза, заставляя их слезиться, а из-за сильного запаха медикаментов голова немного кружилась и жутко хотелось чихать. Где-то совсем рядом пиликали приборы, а окружавшие меня доктора о чём-то перешёптывались. Я был оглушён этими непривычными для меня звуками, этим слепящим светом, я был беспомощен и, скорее всего, очень нелепо выглядел со стороны. Так я и появился на свет: в огромной лаборатории среди стройных рядов точно таких же капсул, как и моя, в окружении нескольких учёных в белых халатах. Знал ли я тогда, какая ждёт меня судьба, и что рожден я был лишь для того, чтобы погибнуть в проекции, как многие и многие другие Бобы после меня, точно так же выращенные в пробирке и не видевшие жизни дальше стен BobSoc? Понимал ли, что человек, подаривший мне такую долгожданную свободу от стеклянных стен капсулы, очень скоро предаст меня? Что его пробирающий до мурашек спокойный голос должен стать последним, что я услышу в своей короткой жизни? Я думаю, что нет. Точно так же, как и не знал до этого, что волей судьбы или, быть может, благодаря своей удаче я не только выживу после эксперимента, но и после буду ещё много раз выскальзывать из цепких лап смерти. А также пытаться спасти от неминуемой гибели — от самого Диктора — своих собратьев. В тот момент я знал одну вещь, пожалуй, самую важную для меня. Этой вещью было пьянящее ощущение свободы и тот непонятный греющий сердце восторг, который оно вызывало. И ещё я где-то на уровне интуиции чувствовал, что появился на свет с какой-то пока мне неясной, но определённо великой и благородной целью. И в какой-то степени тогда я оказался прав.