Fault

Есть такое чувство — вина. Оно паразитирует на слабом и сжирает сильного, и только безразличный, только психопат ему неподвластен. Николай Всеволодович Ставрогин — не психопат. В нём, может быть, есть бесовщина, болезнь сознания и души, которая не лечится даже верой; да ещё эта извечная дилемма русской молодёжи, это непозволительное простолюдинам чувство — скука; но не более. В остальном он здоров и обыкновенен, в некотором — даже достоин восхищения. Он всегда знал, что им многие восхищаются, более того, у него было хобби наблюдать за тем, как меняются жизни его последователей с его в них появлением. На собственную жизнь смотреть он не любил, потому что он не психопат, и вина, как он чувствует, скоро вовсе его сгубит. Если не найдётся, на что перевести внимание. Очень кстати рядом болтается Верховенский, величает его, как икону, и все ещё утверждает, что атеист. Смешон. Конечно, он так старается именно затем, чтобы быть смешным, чёртов Арлекино, шут, актёришка. Впрочем, обещал быть «абсолютно откровенным» и заверял, что «серьёзно к Вашим услугам». Недолго колеблясь, Ставрогин назначает с ним неформальную встречу. Тот приходит ровно в срок, не запыхавшись. Костюмчик на нём, как всегда, выглядит беззаботно и безупречно единовременно. И фирменная улыбочка. — Ну, здравствуйте, я, честно сказать, был удивлён, — привычно сыпал слова как бисер Pierre, — ведь это я обычно являюсь инициатором всех наших встреч, навязываюсь, но плачу Вам за всё потраченное время информацией, сегодня же, признаться, платы я с собою не принёс, и надеюсь не быть выгнанным за это. О, я Вас не раздражаю? — Нет, ни капли, — холодно отвечал Nicolas, — я хочу обратиться к Вам по делу. Хозяин комнаты не терял хладнокровности практически никогда. Это было его лучшее качество. Гость скинул с лица улыбку, но не стал скрывать смешливый прищур. Преданный взгляд снизу-вверх направил на собеседника, как слуга, как пёс, как присягнувший государю воин. — Что же, Вы наконец решили воспользоваться моим предложением? — почти радостно пролепетал Пётр, — Должно быть, дело серьёзное, Вы бы иначе не стали, Вы, солнце моё, не любите просить помощи! Ах, о чём я этим «помощи», я жду от Вас приказ, приказ. И даже не думаю о возможности отказаться, к чёрту возможности, я Вам клялся, что я абсолютно и полностью к Вашим услугам, и это была несомненная правда! Ставрогин устало закрыл глаза. Легче пропускать половину слов мимо ушей, слушая этого человека, ибо язык у него подвешен так, что болтает он привычно лишь два слова истины и еще девяносто восемь — бесполезной шелухи к этой истине. — Давайте вернёмся к вопросу. Я вижу, как Вы каждый раз на меня смотрите, — улыбка гостя дёрнулась, — и я могу позволить Вам не только восхищаться мной, но и любить меня. Естественно, не за спасибо, — расчётливо и монотонно промолвил, выражая благородным лицом чистое безразличие. Подбородок уложил на сложенные замком руки, согнутые в локтях и локтями упёртые в стол. Верховенский широко раскрыл глаза, и всё напускное тут же слетело с его лица со свистом, даже поза стала проще: одна нога соскользнула с другой и в неуверенности осталась ей параллельна. — Вы..Вы серьёзно? — не мог поверить он, но тут же слегка оживился, во взгляде его мелькнула дикая необузданная надежда и какой-то помешанный восторг, — Если только Вы это серьёзно, прошу Вас, я сделаю всё, что попросите, я выстрелю себе в висок, я никого больше не убью, я, я… Николай Всеволодович, скажите, что только Вам нужно, и я достану! — Надо же, как трогательно. Подойди, — теперь уже он смотрел снизу-вверх, и небесные глаза были как никогда полны властностью, господством. Вот он — император, которого признаёт этот революционер, монарх, которому покорился бы он, даже будучи анархистом, Бог, в которого он, гордый атеист, верует раболепно. Подошёл Pierre тихо, беспомощно, будто крадясь, оставаясь в полуметре от барского стола. — Как только мы закончим, ты должен будешь найти одного человека и передать ему всего две вещи, — будничным тоном промолвило главное его искушение, неторопливо расстёгивая пуговицы на рубашке, обнажая подтянутый торс, — письмо и деньги. Вскрывать мои письма я тебе крайне не советую, не играй с огнём, мне плевать, насколько тебе интересно. Он скинул с плеч фрак, и в расстегнутой рубашке подошёл к Верховенскому почти вплотную, на такое расстояние, что дышалось буквально одним воздухом. Революционер задрожал весь, ответил слабым голосом «я всё сделаю», и машинально скинул на пол с рук перчатки. Nicolas усмехнулся. *** На следующее же утро Верховенский с пустым взглядом трясся уже в карете, выезжая из города. Он помнил вкус чужих губ и кожи так чётко, что нереальным казалось теперь всё: извозчик, тривиальные кожаные перчатки, пленившие руки, неизменный клетчатый костюм. И ему почему-то горестно было так, как не было никогда. Он, конечно, не наивен — о взаимности и думать не смел, и не от безответности сердце кричит как подстреленное. Будто предчувствие маячит на поверхности сознания, и он не может разглядеть отсюда, из глубины, о чём оно. Он беспомощно сжимает увесистую резную шкатулку на своих коленях, и полный тоски взгляд переносит из пустоты вдаль, куда смотреть, впрочем, имеет не больший смысл. Поездка проходит как в тумане, и, прибыв на место назначения, Пётр решает не тратить времени и начать поиск сразу. Николай Всеволодович оставил ему старый адрес нужного человека, и есть большая вероятность, что он всё еще действителен. Потому первым пунктом плана становится его проверка. Это оказывается небольшой дом, который содержит семья среднего достатка. Хозяйка встретила его настороженно, но когда узнала, от кого он, выдохнула и позвала на чай. Привычные манеры и желание разведать связь идола с этой дамой средних лет побудили согласиться. Мастерски умея выуживать информацию, Pierre выясняет, что у этой женщины Ставрогин когда-то снимал комнату. В этом, казалось бы, нет ничего интересного, но зачем тогда деньги? Давно зрела в голове революционера логическая цепочка между деньгами, отправляемыми Лебядкиным и этими деньгами. Только не могло это быть так просто. Между какими-то фразами о местном климате и местной знати Верховенский ставит все это время удерживаемую при себе сандаловую шкатулку на стол. — Что же это? — недоумевая спросила хозяйка. — Это он просил передать. Там деньги и какое-то письмо, не спрашивайте, я не знаю сам, — поспешно объяснил он. — Что же это, разве этот Ваш барин мне что-то задолжал? Не припомню я такого, он всегда платил сполна и вовремя.. — в задумчивости женщина придвинула ящичек к себе, повернула защёлку и открыла. Там обнаружилось несколько тысяч рублей в две стопки и поверх них аккуратный конверт. — Ах! И так много! Что же это, Вы, может, ошиблись?.. — спохватилась никогда ранее не видавшая таких денег дама. — Нет-нет, это точно Вам, мне поручалось найти именно Вас и передать Вам именно это! — непреклонно заявил её собеседник, непроизвольно склонившись над содержимым и так же им интересуясь. — Ой, знаете, как приедут такие люди из света, как Вы, от них сразу недоброго ждёшь, все сплошь хитрецы и вольнодумцы, на редкость Ваш барин благородный человек! Верно, причину такого подарка он в письме оставил, как же иначе. Вы подождите, я при Вас прочту, — останавливая и так не собиравшегося уходить Верховенского, она надеялась вернуть хотя бы часть денег в том случае, если содержание письма окажется неудовлетворительным. Медленно она распечатала конверт и достала лист бумаги, на котором каллиграфическим почерком было выведено: «Я, Николай Ставрогин, отставной офицер, жил тогда в Петербурге, предаваясь разврату, в котором не находил удовольствия…» Спустя некоторое время чтения руки женщины задрожали, выпустили листок, она закрыла ими лицо и начала безудержно плакать, и рыдала; рыдала, не слушая никаких вопросов и уговоров гостя, отворачивалась к окну, поднимала листок, мяла его в руках, всё повторяла, что не может поверить, что-то мямлила дрожащим голосом про свою «бедную девочку», про бесов и проклятых. Потом она перестала закрывать лицо, постаралась стереть с него влагу, что ей удалось плохо, начала этот листок рвать и в конце концов сожгла свечой. Верховенского, со сложными эмоциями наблюдавшего за происходящим, она продолжала игнорировать. Проводила недружелюбно, выталкивая почти руками, бросая лишь с отвращением «ступайте». Он вышел в ночной город. Посмотрел на звёздное небо и решил не медлить с возвращением. *** Уже беспокойный до чёртиков, выбитый из колеи, неспособный привычно играть, приехал он сразу к ставрогинскому дому. Он не помнил, сколько уже не спал, и залегшие под глазами тени были ему безразличны, он только хотел поговорить. Ему было объявлено, что никого не принимают, и он забеспокоился ещё больше. Полдня и ночь ещё провёл у дверей, и наконец встретил выходящую Варвару Петровну. — Мадемуазель, я Вас тут заждался! Что-то стряслось, что Вы заперлись? Кто-то болен? — хриплый голос переутомленного мужчины был озабочен. — Пётр Степанович. Что же Вы тут забыли? Похороны завтра. Выглядите нездорово, верно, с дороги, Вам бы отдохнуть, чтобы завтра на них прийти, — очень печально промолвила хозяйка усадьбы. Пётр оторопел. — Простите..похороны? Неужели в моё отсутствие случилось какое-то несчастье? — тревога заставляла сердце почти проламывать рёбра, и стук его слышался эхом отовсюду сразу. Руки революционера задрожали от маленького сомнения, разрастающегося до невероятных размеров. — Ах, Пётр Степанович, Вы не знаете! Мой Nicolas, мой сынок..вчера его нашли повешенным в сарае. Я даже не знаю, что побудило его на такое..такое.. — женщина не удержалась и заплакала, тут же вытирая льющиеся слёзы чёрным платком. Только теперь он понял, что в чёрном она сегодня вышла в мир не по старой привычке, а из траура. Рассветные небеса пошатнулись, и по ним, кажется, пошла трещина, такая большая, что сыпались осколки, оставляя на сердце вмятины. Верховенский шагнул назад и припал к ограде, как подстреленный воробей. Теперь его трясло не на шутку.