Счастливейший

Кто когда-то имел ухо, тот давно уже не мог услышать, как вышел из кустов к сухой глинистой дороге последний человек. Не помнил он ни громов, ни молний, ни великого града: зверь вышел не из моря, но из идеи, из поправки и подписи, только что значил тогда этот зародыш, вспомнить было некому. Медленно и неизбежно он утрачивал бесценные дары человечества: таяли законы и морали, чаяния и трепет эпох, забывалась речь. Лишь иногда всходили из оскудевшей памяти путаные стебли слов — да и те оставались бессмысленным акустическим перебором, и во всех их поэтических роскошествах было не больше осмысленности, чем в мычании от боли. И я скорблю, говорили ему смолкшие голоса, зачем бы я не мог за светом дня пройти за грань заката, где стал средь волн сияющий чертог…¹ И пока ещё что-то в нём слепо и тоскливо на них откликалось. Так тянется к пище подвергнутый пытке голодом — инстинктивно жаждая, не смысля, что его усохший желудок не вытерпит ни куска. Вот так он начинал вспоминать, как брёл солнечным сицилийским лугом, увлекаемый вперёд и вперёд нетерпеливым мановением и белоснежным сполохом подола. Она шла впереди, отрочески резвясь на ходу, зюйд-вест нёс прохладу моря, запах киви, сыров и бадьяна из порта Ликаты, а дальше, на север, относил глицинию и мёд. Она что-то хотела ему показать, но ничто в вещном мире уже не могло его удивить, и он думал лишь о том, что был бы, пожалуй, не прочь идти и дальше, бесконечно, вперёд, лишь бы там её платье, её любовная жалость и её непреклонное желание узнавать и узнавать его истории. Его баловал недолгим гостеприимством её дядя, вдовствующий граф. Бессонными южными ночами она входила в его комнату, едва потревоженную его скромным обитанием, и приносила с собой аромат своего дыхания, шёлк кожи на кончике носа, жар своего влагалища. Он рассказывал ей о Китае: как бродил в порту Кантона, не смея тревожить дремлющие джонки, окуренные чайным благовонием. Бродячие монахи отдыхали на ступенях пагод, прежде чем двинуться дальше, к горам, увенчанным золотыми юдолями спокойствия, и он шёл с ними вместе, не ища ничего. Взойду ли, бормотали голоса, спущусь ли с вершины холма Хуацзы, печали своей никак не утешить мне.² Печали своей не утешить мне… Она давно уже истлела в фамильном склепе, когда он, кочегаром, взнуздывал в Мемфисе идущий из Чикаго поезд в Новый Орлеан. Он взбирался на мостик между тендером и паровозом вслед за широкой спиной, по сигналу лоснящейся от масла руки кормил ненасытную топку углём, а та срыгивала жар им на ноги. Он видел уже столько диковинных пейзажей, что те перестали его даже утомлять, но впервые чья-то ладонь так уверенно держала маховик регулятора, и так внимателен был кто-то к многотонному неистовству паровоза. Казалось, с ним, с этим гением машины, пара и гудков, можно вечность мчаться без устали к заливу, а тот будет отступать дальше и дальше на юг. Влажная Луизиана облепляла их со всех сторон тропическим воздухом, а ночью в тесной комнатке, которую машинист и кочегар делили неподалёку от станции, рука, расставшись на время отдыха с регулятором, искала то его горло, то волосы, то член. Даже вымытые и выскобленные, они оба пахли копотью и походили на скользкую, потную гидру о двух головах — и та была вскоре разрублена. Минуло больше столетия, и не было уже ни Луизины, ни Чикаго, ни миллионов других причудливых имён, исчезли государства, перемешались моря. Чьей бы руке ни принадлежала эта колоссальная мозаика из обрезков суши и воды, все его труды пошли прахом: солнце вставало и садилось, а кругом были всё та же суша да вода. Былая переменчивость мира подвергала его невероятным метаморфозам: он бывал богомольцем и бунтарём, повесой и утешителем. Один век его влёк натиск бури, другой — смехотворная убогость самих бытийных порядков. Само это нескончаемое странствие менялось — стальной, электрический дракон нёс, всё быстрее и неистовее, его через океаны, за облака, и рванул бы — скорее, скорее — к звёздам, если бы шипы Его венца не вспороли ему бока. Всё было кончено. Он ступал лишь босыми подошвами, не избегая встречать на пути мёртвых ржавеющих левиафанов прогресса, но и не испытывая к ним ни зависти, ни сочувствия. Не смог бы уже наверняка отличить небоскрёб от причудливой горы. Он сам уже был, словно посланец другой звезды, бродящий среди инопланетного карнавала, не наблюдающий, не осмысляющий, не сознающий. И, отринув, казалось, саму бессмысленность, продолжал свой своё паломничество. И будет он вечно идти, и не будет ему ни покоя, ни смерти.