Узел

      С тех пор, как Лютик перестал говорить, Геральт стал более внимательным. Понимать беззвучного менестреля по началу было тяжело. Частично ведьмак читал по губам, запоминал значение каких-то жестов, которые показывал Лютик, читал, что тот пишет. Однако, писал Лютик редко, в основном, когда они останавливались на ночлег в тавернах, где можно было без труда найти пергамент, перо и лампу.       В остальное же свободное время Лютик предпочитал играть. Он оттачивал своё ремесло, делал музыку живее, насыщеннее, изящнее. Теперь, лишившись слов, он говорил музыкой и иногда, что было, по мнению Геральта, признаком хорошего настроения барда, он разговаривал с Геральтом через лютню. Каким-то совершенно непостижимым образом ведьмак понимал, что за слова скрывались за переборами струн.       Так, в какой-то момент, вернувшись к костру Геральт услышал одну из первых песен, которую сочинил для него Лютик и, усмехнувшись, негромко напел: Он хоть на край земли Отправиться готов Сразить всех чудовищ Убить всех врагов…       Голос ведьмака — низкий и хриплый — совершенно не был предназначен для пения, однако он допел всю балладу до конца, потому что в какой-то момент ему показалось, что Лютик улыбается как-то особенно воодушевленно. Стоило им допеть до конца, как менестрель тут же отложил свою лютню в сторону и принялся копаться в листках с записями. Вскоре он протянул Геральту один из стихов и вопросительно провёл по струнам. — Не думаю, что это хорошая идея, Лютик, — покачал головой ведьмак. В ответ ему настойчиво пропела лютня, поясняя, что отказ не принимается. — Ты сам слышал, я хреново пою, тем более твою чеканную монету не спеть невозможно, а это выглядит сложным.       Лютня издала уж очень жалостливый звук, и Геральт тяжело вздохнул, вновь пробегая взглядом по словам. — Хорошо, давай попробуем.       Лютик серьезно кивнул, потом указал на Геральта и приложил палец сначала к губам, призывав к тишине, потом к ушам, призывая слушать. И принялся играть. Мотив показался Геральту действительно простым, но стоило ему пропеть первое четверостишие, как Лютик перестал играть и обреченно покачал головой. — Я же говорил, что из меня паршивый певец. Но твои стихи и правда хороши, — пытался приободрить друга Геральт, — мы завтра будем в городе и можем продать что-то другим бардам. Тогда твои стихи будут петь.       Лютик посмотрел на него с таким выражением лица, словно он пнул брошенного щенка и, убрав свою лютню, принялся укладываться на ночлег, крепко прижимая к себе сумку со стихами. — Да успокойся ты, я просто предложил, — пожал плечами Ведьмак и усмехнулся.       Ответом ему послужил неприличный жест.