Кровь

Первое, что Гермиона видит, переступив порог квартиры, — кровь. Обычно чистый, не считая разбросанных тут и там книг, пол гостиной покрыт кровью, она на стенах... везде. Слава Мерлину, не попала на редкие трактаты, но утешение это слабое. Гермиона просто не может сдержать вскрик, когда видит распростертое на полу тело. Сама того не желая, она делает шаг вперед: любопытство перевесило ужас. Она его узнает: Эпифрон Фоули, волшебник лет на двадцать старше нее. Он прославился за желание запретить всю темную и «серую» магию — множество сложных заклинаний и родовую магию. Его можно было даже назвать фанатиком, и Гермионе он не нравился, слишком уж различались мнения: она, в отличие от Фоули, радела за сохранение магических традиций и не хотела допустить, чтобы большая их часть оказалась под запретом. Но смерти Гермиона ему не желала, тем более такой жестокой: следы Сектумсемпры ни с чем не спутать, а значит, умирал он долго и мучительно. И она знает, кто это сделал. Знает еще до того, как в комнату возвращается Том, до того, как видит его перепачканные кровью рубашку и руки. На его лице злобная, торжествующая ухмылка. В это мгновение он даже красив, напоминая какое-то древнее божество, только расправившееся с врагами. — Том, что ты наделал... — шепчет она. Он громко и холодно смеется. — Ты же не слепая, не идиотка, Гермиона... Ты знаешь, что я сделал, все доказательства перед тобой. — Я думала... думала, что ты уже прошел через это, — тихо говорит она. Теперь он уже открыто над ней насмехается: — О, дорогая, ты прекрасно знала, кто я. Просто тебе нравились эти смешные иллюзии. — Нет! — тут же вскидывается она. — Я не стану мириться... Да, Фоули мешал! Но не заслуживал смерти! Том подходит ближе, останавливается перед Гермионой, поднимает руку и проводит пальцем по ее щеке. Она чувствует влагу, значит, на лице остался кровавый след. И это не так уж и беспокоит ее, и... вот это и заставляет напрячься. — Ты же знаешь, что без жертв эту страну не изменить, Гермиона? Она качает головой, но Том, не давая сказать ни слова, сжимает ее запястья. Она не смотрит вниз: не хочет видеть кровавые отпечатки ладоней на своей коже, еще одно напоминание, какой на самом деле Том. Гермиона думала, что сможет изменить его, сможет направить его жажду крови в более мирное русло. Видимо, она была слепой идиоткой. — Мы лучше всех их вместе взятых. — Он говорит спокойно, успокаивающе, очаровывая своим голосом. — Ты и сама это знаешь. — Это не значит, что они заслуживают, чтобы их пытали, убивали или держали взаперти! — упрямо настаивает она. — Революцию не совершить, не запачкав руки, Гермиона. — Он ведет пальцами вверх к ее локтям, оставляя еще больше следов на коже. — Ты и сама понимаешь необходимость реформ: столько говорила об этом, жалуясь на Министерство. Как и всегда, он перекручивает ее слова под свою извращенную логику. Знает, что она имела в виду не это, говоря о реформах, что хочет изменить Министерство изнутри, используя законы и не прибегая к террору. — В своей массе они стадо овец, — продолжает он. — Серая невыразительная масса. Куда пастырь скажет, туда и пойдут. Она не хочет думать о людях плохо, но знает, что он прав, помнит, что большинство однокурсников радовались своим «удовлетворительно» и «выше ожидаемого». А у нее и Тома было «превосходно» по всем предметам. — Это неправильно, — в голосе уже нет прежней решимости. — Значит, уйдешь? — холодно спрашивает Том. Могло показаться, что ему все равно, но Гермиона знает Тома достаточно хорошо и слышит нотки паники в голосе. Он заносчиво думает, практически даже не сомневаясь, что она не уйдет. А если она все же уйдет, Гермиона знает: что бы он ни говорил, это ранит — и сильно разозлит. Это шанс выбраться. Дамблдор не раз предупреждал, но Гермиона и сама заносчива: она была абсолютно уверена, что справится, сможет помочь побороть самые темные порывы души. Она невольно спрашивает себя, так ли все безнадежно. Том не хочет меняться, и Гермиона может сколько угодно бороться с ним, но не в силах заставить делать то, что он не хочет. Никто, даже она, та, к кому он иногда прислушивается, не в силах остановить Тома. Нужно выбирать. Волшебника, который стоял перед ней, перепачканный кровью, злого гения с невероятной магической силой, который если добьется своего и не будет действовать осторожно, превратит весь мир в руины. Или жизнь без него. Она знает, что нужно выбрать. И все же... Возможно, для нее уже слишком поздно. Может быть, Том уже прогрыз себе путь в ее сердце. Гермиона не белая и пушистая, хотя не пачкалась в крови так, как Том сейчас. Уйти или остаться. Поступить правильно или нет... Ад или рай (и она не до конца понимает, к чему склоняется больше). Том нагибается, прижимается своими губами к ее. Он целует жарко, жадно, собственнически. И Гермиона остается. Как и чертов Фоули за спиной в луже крови.