Тони

— Знаешь, говорят, у них там новый законник. — Тони затягивается своей самокруткой, хитро щурит глаза на Яксли: в гостиной их пока только двое. Трое, если считать самокрутку. До собрания есть время, но, правда, немного. Тони молчит, ожидая реакции на слова, хоть какой-то. Яксли не подводит, фыркает так, словно одолжение делает. — Экая невидаль. Крысы министерские, сами ни черта не могут… Яксли плюет под ноги, скалится, почти силком притягивает руку Долохова с сигаретой к губам и затягивается. И только потом вспоминает, что ковер под ногами вообще-то мальсиберовский. А тот ой как не обрадуется плевку, если увидит. Когда увидит. Тони посмеивается, наблюдая, как Яксли вскакивает с дивана, взмахивает палочкой, очищая дурацкую эксклюзивную тряпку. Сколько там? Три Эванеско? Бытовые чары никогда Яксли не поддавались. Да и зачем, если есть домовые эльфы? Он делает еще одну затяжку, как дракон, выдыхает дым из ноздрей. Похмыкивает, никак не комментируя. И стоит ли так суетиться из-за плевка? — Так что там с законником? — уточняет Яксли, избавившись от следов преступления. Он снова садится, скорее даже разваливается на диване, вытягивает ноги. Взгляд его неотрывно следует за самокруткой. Тони в очередной раз хмыкает. — Ты его знаешь? — Лучше. Он снова замолкает, подогревая интерес. И передает самокрутку Яксли: не такие у них отношения, чтобы смешивать телесные жидкости — курить ее после Яксли он не будет. К тому же у него в кармане мантии еще припрятаны и табак, и бумага, он всегда сможет скрутить еще одну. Тони складывает руки в замок перед собой. Он ждет. — Да не тяни ты кентавра за яйца! — взрывается Яксли. Кричит, конечно же — еще не было случая, чтобы он не оправдал ожиданий. И Тони откровенно смеется: — Лучше, потому что у нас его сын. Глаза Яксли увеличиваются по мере осознавания. У них. Сын. Законника. Вот оно — выражение его лица меняется. Тони откровенно наслаждается его живой реакцией. «Поиграем, сучьи дети!» — что-то такое точно крутится в голове Яксли. Он затягивается, сильно, глубоко, и тут же кашляет едким горьким дымом, словно в жизни не курил. С детской непосредственностью Яксли избавляется от самокрутки, словно она виновата во всем. Кидает на пол, на злосчастный ковер, топчет ее. Но дело сделано: в одном месте густой ворс опален. Тони скалится, опять хитро щурится. Что будет, когда Мальсибер узнает? А он узнает, это точно, ковер ведь главная «святыня» в доме. Второго такого в стране не найдешь: привезенный еще до наложения запрета дедом Мальсибера, полностью рабочий до самокрутки ковер-самолет. — Барти Крауч, Корбан. — Тони и сам вытягивает ноги. Прикрывает глаза, про себя посмеиваясь. — Тот, что с младшим Блэком дружит. Парнишке ведь нужны правильные друзья. Правильные авторитеты. — Это тот, которому Метку недавно поставили? — Яксли аж присвистывает от изумления. Тони только кивает: «Он, тот самый». Яксли сам додумывает, насколько мальчишка важен, насколько важно его происхождение. Сейчас ему главное не мешать. Тони и не мешает, наблюдает из-под ресниц. Не проходит и десяти минут, как в комнату врывается Мальсибер: домовики явно доложили, что с ковром случилась беда. Поднимается суматоха, от которой Тони расплывается в ухмылке: что Мальсибер, что Яксли — оба чуть что хватаются за палочки. Сам он даже не дергается от пролетевшего над головой режущего. Наверное, будь он другим, то забеспокоился бы. Но Тони наслаждается. Хаос — это его стихия. Он лениво достает бумагу, табак. Споро сворачивает самокрутку и прикуривает от палочки, сдерживая лающие смешки. Тони готов был поспорить, что на то и был расчет. Риддл не любил, когда кто-то выделялся больше других, и потому мальсиберовский ковер — его сокровище — был обречен с самого начала. Он затягивается и хмыкает, соглашаясь с собственными мыслями.