Найти согласие

      — Хэ-сюн, — сложил ладони в молитве юноша, весело подмигнув нахмурившемуся собеседнику или, если говорить точнее, невольному слушателю. У того на лице без труда можно было считать процесс скорбного примирения со своей участью и заметить спешно исчезающий между губ кончик лапши с соусом. — Одолжишь конспекты?       — Попроси у Се Ляня, — угрюмо отрезал тот, с непробиваемым видом проглатывая половину миски за один глоток. Ему не раз приходило в голову напомнить легкомысленному попрошайке, что учить билеты в последний день — это не самая лучшая идея, хотя в случае Цинсюаня сработать могла. В этот раз самый последний, самый сложный зачёт в сессии принимает Ши Уду, его старший брат, а, учитывая их теплые семейные отношения, препод свою кровинку протащит, чего бы это ему ни стоило.       — Его Высочество уже отдал свои конспекты Хуа Чэну.        Хуа Чэн. Ещё один чудик, никогда не относившийся к учебе всерьез, но отчего-то способный часами разглядывать тетради Се Ляня. Взамен предоставленных с пар записей, тот бездумно одаривает «щедрого» гэгэ всевозможными подарками, из-за чего Се Ляня за глаза стали называть «Его Высочество».       Просто очень трудно обделять громким прозвищем живущего в общаге парня, у которого имеется всегда набитый едой холодильник, лучшая комната (потому что без шумных соседей) и человек (почти что слуга), готовый чуть ли не ежесекундно взбивать подушки на его кровати.       — Да и вообще, — не унимался подросток, глазами тараня прожорливого одногруппника. — Ты мой друг или кто?       — Или кто, — флегматично подцепить кусочек курицы с зёрнами кунжута. Пережевать, проглотить и поднять глаза на чарующие зелёные омуты. Не поддаваться, не оставлять позиции.       — Брось, Хэ-сюн, — продолжал канючить шатен, оставаясь настолько же глухим к чужим отказам, насколько твёрдо они продолжали звучать. — Тебе же они всё равно уже не понадобятся. Ты всегда готовишься заранее.       — Что и тебе советую делать.       Рвущаяся вперед стрела вонзилась в препятствие. Цинсюань, оказавшись в тупике, едва заметно поджал нижнюю губу, в задумчивости осмотрев хозяина сакральных записей и явно прикидывая, с какой стороны к ним лучше всего подступиться. Такими владели лишь известные на всё учебное заведение «Непревзойденные», способные не клевать носом даже на самых скучных и никому не нужных парах.       Хуа Чэн был находчивым, но своенравным, заносчивым и скрытным. Можно сказать, он мало кого любил, а из-за слишком острого языка его так же тихо ненавидели в ответ. В силу этих обстоятельств, он никому не позволял притронуться к своим записям, которые, впрочем, были сделаны таким отвратительным почерком, что даже сам Хуа Чэн не всегда мог расшифровать написанное. О существовании этих манускриптов знали лишь благодаря Се Ляню. Только Его Высочеству было дозволено единожды лицезреть сие безобразие, являющееся нескромным подтверждением (целых тринадцать тетрадей!) наличия единственного недостатка его непревзойдённого ухажера.       Другой Непревзойдённый, познавший всю боль учёбы в написании бесконечных конспектов, — Безликий Бай — учился в этом заведений слишком давно, чтобы кто-то помнил его внешность. И, более того, был выгнан с первого курса. Однако его записи всё ещё гуляли по рукам и оставались актуальны, а подписаны были лишь этим именем, вычёркивать которое из всеобщей истории никто не собирался.       По слухам, конспекты Безликого Бая (почему-то записанные в одной достаточно жирной тетрадке, с виду больше напоминающей книгу с инструкциями для проведения обрядов сатанизма в мягкой обложке) некогда изъял куратор Цзюнь У, когда Бай пытался списывать с них на экзамене. Никто не отваживался спросить об этом напрямую. Говорят, история была та ещё, дело даже дошло до драки. Потом, однако, после исчезновения Бая, конспекты каким-то образом вновь просочились в массы, а причастным, конечно же, считали Се Ляня. Во-первых, у Се Ляня были самые полные конспекты в колледже (если не считать «Непревзойдённых»). Во-вторых, он был любимчиком Цзюнь У, которого тот всячески (хоть и скрытно) поощрял и поддерживал. В-третьих, потому что Се Лянь — это Се Лянь. Если горит коридор — это Се Лянь хотел включить свет, но провода закоротило и началось возгорание. Если выбито окно — это Се Лянь оставался дежурным в классе и хотел проветрить помещение, однако толкнул раму слишком сильно. Так сильно, что она отъехала в лицо проходящего мимо Ци Жуна, после чего тот, вопя как ненормальный, разбил слегка треснувшую поверхность стекла ногой в попытке отомстить родственнику. В общем, Се Лянь был замешан в большей части событий из жизни колледжа, так почему бы ему не стать ещё и тем, кто присвоил себе конспекты Бая?       Это слегка напоминало вторую часто «Гарри Поттера». Какая-то частица Бая вернулась обратно в колледж чтобы найти себе того, кто сможет его возродить… И нечего ржать. Такую версию событий студенты травили друг другу бессонными ночами в общежитии, особенно старшие — новичкам, ещё не вставшим на этот долгий путь бумаги и никому не нужной писанины.       Исключая самого Хэ Сюаня, владеющего всем необходимым для зачёта, имелся уже упомянутый Ци Жун — тот ещё фрукт для любого мало-мальски адекватного обитателя колледжа. Непревзойдённым он не считался, но его имя изредка мелькало наряду с именами Хуа Чэна, Бая и Хэ Сюаня, ибо Ци Жун был каком-то там родственником Его Высочества, а от того мог содрать себе кусочек славы, выкрадывая его конспекты и дополняя их стащенными конспектами других студентов.       Именно это создавало огромное препятствие в жизни Хэ Сюаня. Всё учебное заведение перманентно носилось в панике из-за того, что один из зачетов принимает Ши Уду, принадлежащий к числу Трёх Опухолей. Он, Лин Вэнь и Пэй Мин — сокрушительное трио, перед которыми в страхе разбегаются даже отличники. Они не только требуют совершенное, почти что идеальное знание собственных предметов, но и наличие полных конспектов, списанных с книги буквально по букве… в дополнение должны прилагаться конспекты с составленными ими самими лекциями, лично зачитываемыми на парах, а иногда даже с цветными иллюстрациями.       Конкретно Ши Уду вызывал такой сильный страх только потому, что он также известен как «самодур». Если ему кто-то не нравится — он найдёт способ избавиться от него, даже несмотря на идеальное выполнение всех поставленных им же условий. С Лин Вэнь и Пэй Мином в этом плане проще, но это всё равно нисколько не облегчает тернистый путь к получению хорошего результата на их зачёте. К ученикам Опухоли, вне всяких сомнений, безжалостны. Однако между собой имеют отношения, идеально укладывающиеся в фразу: «нездоровое подлизывание». Иначе говоря, их общение между собой можно охарактеризовать как «положительное», но, ввиду неоправданной строгости принятия зачетов, многие ученики либо заранее впадают в панику, либо начинают искать способы раздобыть уже написанные кем-то конспекты, что и привело к имеющейся ситуации, затянувшейся на шее Хэ Сюаня подобно петле.       Существование этих конспектов заметно отравляло учёбу. В отличие от Бая, который почти что мёртв, Ци Жуна, подходить к которому в здравом уме никто не станет, Хуа Чэна, навечно зарезервированного лишь для одного-единственного юноши, обладающего впечатляющей татуировкой в виде ошейника на своей бледной коже…       В отличие от них всех, Хэ Сюаня не трогали лишь из-за его исключительной способности быть никаким. Хуже дохлой рыбы, с застрявшим в минусовой температуре лицом и интонациями голоса, как у злого духа, он довольно успешно отпугивал от себя тех, кто смел лишь заикнуться о его тетрадях. Кроме одного, одного-единственного парня, сидящего напротив и стреляющего глазами столь игриво и невозмутимо, что «Непревзойдённый» чувствовал: его конец близок.       Ши Цинсюань же ненавязчиво накручивал прядь курчавых волос на палец, покачивая под столом одной ногой и кокетливо ухмыляясь Хэ Сюаню через небольшой, черти его раздери, столик. Закусочная скромная и почти что незаметная с улицы: зажатая на небольшом клочке земли между салоном красоты и аптекой, она не бросалась в глаза. Но, надо отдать должное, держала планку — такое заведение было будто создано для студентов, желающих поесть вкусно и не особо дорого. Однако из-за недостатка свободного пространства стулья и столы были расположены здесь слишком тесно.       И иногда это играло с ним злую шутку.       — Может, — мягко произнёс обладатель этих невероятных притягательных очей и ухоженных волос, благоухающих ароматом шампуня с яблоком и ванилью. Даже кружка жасминового чая, который Ши Цинсюань неизменно заказывал во время обеденного перерыва, была неспособна перебить этот запах. Хэ Сюань почти физически ощущал, как лёд на застывшем озере его души трескается. — Ты хочешь чего-нибудь взамен?       В этот самый момент снаружи здания по залитой солнцем улице возник Хуа Чэн. На нём были бордовые шорты с чёрными полосками по бокам и яркая красная футболка с белыми, будто из бумаги вырезанными, бабочками. Они отражали солнечный свет так сильно, что были способны ослепить, а потому и притягивали взор застывшего в раздумьях Хэ Сюаня. Юноша в алом неспешно беседовал с другим человеком, в котором без труда можно было узнать Его Высочество, однако, натолкнувшись на встречный взгляд знакомого, замер аккурат перед широкими окнами закусочной. Ухмыльнулся, что-то говоря своему спутнику, и многозначительно перевёл взгляд на макушку Ши Цинсюаня. Тот сидел к улице спиной, а потому не был способен разглядеть творящееся позади безобразие. Подойдя к окну вплотную, Хуа Чэн выдохнул на стекло, заставляя его запотеть. Провёл пальцами быстро и небрежно, будто рассекая лезвием; на покрытой испариной поверхности проступил рисунок сердечка и двух воркующих голубков. Щёки хитреца растянула немая усмешка, он лукаво подмигнул в тот момент, когда Се Лянь, разглядев рисунок, спешно и смущённо увовёл его прочь.       Какого?.. <tabХэ Сюань настолько растерялся, что бессознательно сжал столовые приборы от переполняющего изнутри негодования, отодвинув их от тарелки. Ши Цинсюань, до этого пребывающий где-то в облаках своих фантазий, заметил лишь этот жест, трактуя его по-своему: — Ага, выходит, я угадал, да? У тебя есть какое-то желание, Хэ-сюн?       — Откровенно говоря, — поспешно отозвался терроризируемый юноша, уловив в мозгу блестящую идею, пришедшую к нему так резко, словно колокол, всё это время незримо висевший над головой и наконец-таки рухнувший с небес, оглушая звонким «цзинь!» Такая мысль, спонтанная, безумная и непростительно резкая, возможно, всё это время была способна навсегда решить проблему с круглосуточными приставаниями по поводу его записей. — У меня в самом деле есть то, чего я очень хочу.       — Что же это? — без тени ложного любопытства подался вперёд Ши Цинсюань. Лето в его глазах разрасталось пышной зеленью, впитывающей в себя все солнечные лучи и тёплые, безобидные дожди. Взгляд этот такой прямой, такой искренний и чуткий, что заданный тон разговора Хэ Сюань поддерживал с трудом.       — Провести ночь с тобой, — на одном выдохе произнёс он. Это удалось сказать с каменным лицом и не дрогнувшим голосом, что уже плюс — если сейчас ему не выльют в лицо стакан чая, можно будет считать, что это самое лицо он не посрамил.       — Ночь со мной? — загорелся энтузиазмом непутёвый студент, воодушевлённо придвигаясь ближе к своему «лучшему другу». — Чего же ты раньше не сказал, Хэ-сюн! Я с радостью пойду к тебе с ночёвкой, это отличная идея.       — Ты не понял, — осадил коней владелец конспектов, сознательно подаваясь ближе к Ши Цинсюаню в попытке произвести наиболее впечатляющий эффект. — Когда я говорю, что желаю «провести с тобой ночь», это не значит, что я хочу позвать тебя к себе на ночь. Это означает, что я бы хотел снять с тебя эту одежду, прижаться к оголённой коже и кусать её так много раз, как мне того захочется. Оставлять на тебе следы, подчинять себе, бесконечно вдыхать запах твоей кожи и вдавливать тебя в кровать. Трахать, — на этом слове голос всё же дрогнул, но сейчас это было не так заметно — кажется, Ши Цинсюнь вздрогнул целиком, стоило только его ушам уловить что-то настолько дерзкое и пошлое. — А потом трахать ещё раз, но в другой позиции. Всю ночь. Как мне того захочется.       Он откинулся обратно на спинку стула, оценивая произведённый эффект. Речь не была лживой, составленной заранее или припасённой специально на случай таких вот долгих осаждений со стороны жаждущих его конспектов студентов. Нет. Ши Цинсюань в самом деле привлекал его физически, но признаться в этом просто так было очень боязно, а под предлогом «я просто пошутил, потому что ты от меня никак не желал отставать» — очень даже неплохо. Поможет хотя бы частично выпустить пар сгустившегося внутри раздражения, да и освободить накопленные внутри чувства, ведь… юноша в самом деле был хорошеньким во всех смыслах, словно беспечное и юное Божество, спустившееся в их захудалый колледж прямо с зефирного облака.       На то, что Цинсюань согласится, рассчитывать не стоило. С какой стороны ни посмотри, очаровательный подросток воспитан достаточно смышлёным для того, чтобы влепить пощёчину уроду, посмевшему озвучить подобные слова в лоб. Но шла секунда, за ней — другая, а удар с последующими выкриками о том, какой же он, Хэ Сюань, подлец и сволочь, не наступал. Вместо этого, очаровательно-глупо приоткрыв рот, смутившееся до корней волос Божество смотрело на него во все глаза. На лице проступил румянец, нога под столом перестала болтаться, а плечи, словно кто-то внезапно ткнул вилкой между лопаток, выпрямились.       Гейское напряжение усугублялось.       — Неприятно? Как я и думал, — Хэ Сюань с долей раздражения воткнул палочки для еды в недоеденную порцию. Аппетит пропал, зато вместо него разожглось желание выйти из этого тесного стола и мысленно наподдать себе за взращивание обречённых на смерть надежд. — Я заплачу за твой чай. Увидимся завтра на зачёте.       — Подожди! — тёплая рука схватила запястье стремительно, как ветер. Ши Цинсюань молчал, сопел и упрямо смотрел в направленные на него глаза, принадлежащие, кажется, настоящему демону. Такие холодные и глубокие, они не подпускали никого к сердцу своего хозяина, сохраняя вокруг ореол таинства. Пробиться через которое удалось только сейчас. — Хэ-сюн, я и не думал, что ты…       — Что «я»? — скрываемые чувства всё же проступили. Но не словами нежности, не вздохами искреннего восхищения, а волной хлёсткой злобы. — Что я гей? Или что мне может нравится такой парень, как ты? Или что я буду настолько подлым, что воспользуюсь своим положением, чтобы пытаться добиться желаемого?       Цинсюань робко улыбнулся, выдыхая легко и смущённо. Он слегка ослабил хватку, однако слова произнёс с небывалой твёрдостью: — Что ты зайдёшь так далеко сразу, не предложив мне даже сходить на свидание. Может, не следовало забегать вперёд столь резко и попросить хотя бы о поцелуе?       Вопрос был справедливым. Конечно, по чести, следовало сначала провести некоторое время в ухаживаниях и заботе: узнать друг друга как следует, накопить силы на признание в искренней любви… Ведь не так уж и сложно отыскать внутри те самые важные слова, испытываемые к этому несуразному и доверчивому существу, столь долго цеплявшемуся к бедру неразговорчивого студента мёртвой хваткой, что это стало привычно… и даже необходимо. Всё это должно было происходить постепенно, может, месяц или два, как это принято в подобных ситуациях. Но вопрос стоял по-другому. Чего хочет Хэ Сюань, а не через что он готов пройти, чтобы достичь желаемого.       — Тебе нужны эти конспекты или нет? — спрашивает он едко, практически стопроцентно выдавая скрывающийся за этим вопросом страх.       «Ты согласен или нет?»       Язык зудит от желания спросить это напрямую. Ведь рука, сжавшая его запястье, всё еще не отпускала его прочь.       — Забудь ты о конспектах! — вспыхнул Ши Цинсюань, впервые на памяти своего «друга» вспыхивая подобно свече. — Думаешь, мой брат позволит мне завалить зачёт? Да он же будет отправлять меня на пересдачу до конца жизни, пока я не сделаю это так хорошо, что сами Небеса проникнутся этим тяжким трудом и позволят мне вознестись!       Собиравшийся было бросить всё к чертям и уйти в академический отпуск Хэ Сюань застыл, в немом удивлении разглядывая злобно сопящего через нос собеседника. Это было настолько же редкое зрелище, насколько и милое — ужаленное сердце не преминуло подпрыгнуть, ударяясь о грудную клетку изнутри.       — … если ты и сам прекрасно понимаешь это, зачем ты тогда всё это время приставал ко мне, тупица?!       — Сам тупица! У меня же не было другого повода без подозрений ходить следом и подсаживаться к тебе за стол в кафе!       Испытующее молчание заставило их переосмыслить события краткой и красочной «дружбы», по всей видимости, никогда не начинавшейся и отчётливо умирающей в этот миг.       — Тогда ко мне домой? — вздернул бровь спокойный с виду юноша, один из трех легендарных Непревзойденных, чье сердце сейчас, вопреки всем ходящим о его непробиваемости слухам, грозилось убить его изнутри.       — Я удивлен, что мы всё ещё сидим на месте.       Никогда ещё они не были так согласны в своих действиях, как когда, выбегая из закусочной, скрылись в ближайшей подворотне, сливаясь в первом и далеко не последнем поцелуе.

***

      День спустя Ши Уду недоуменно разглядывал пустующее место Хэ Сюаня. Вот ведь паршивец! Тот самый «Непревзойденный», который, по идее, знает все темы и имеет на руках все конспекты, имел ещё и огромную наглость опаздывать! Самодур уже было собрался назначить ему пересдачу (что в случае этого конкретного преподавателя являлось практически объявлением очередной мировой войны за хорошую оценку), как вдруг заметил, что Ши Цинсюаня тоже нет, а потому вовремя одёрнул себя от опрометчивого поступка.       Обычно перед началом адского издевательства над блеющими перед его величием студентами Ши Уду сгонял стадо дрожащих абитуриентов в кабинет, дабы провести первичное отсеивание. Во время этой процедуры он, поддаваясь самым мелочным порывам, ставил опоздавшим «не зачтено», не особо вникая в тонкости их жизненных трудностей… однако поступить подобным образом с собственным братом, даже ко всеобщему недовольству аудитории, один из «Опухолей» не мог.       — Кто-нибудь видел Ши Цинсюаня? Или Хэ Сюаня?       Хуа Чэн ничего не сказал, но по весьма тонкой ухмылке было ясно как божий день: у него имелось несколько потрясающих догадок. Или не менее потрясающих достоверных сведений. А если учитывать, что они вызывают у него столько загадочных ужимок, лучше не спрашивать об этом на всю аудиторию и поговорить с братом лично, когда тот, хоть и с опозданием, явится на финальный зачет.       Но Цинсюань не явился.       Весь этот прекрасный солнечный день, с утра и до позднего вечера, он провёл вместе со своим возлюбленным. Вернее, на нём, под ним и даже просто рядом, что для обоих было всё ещё чем-то слишком ошеломительным, чтобы так запросто поверить в происходящее.       — Твой брат тебя убьет, — многозначительно напоминал Хэ Сюань, поглаживая мягкие пряди волос, с первого дня знакомства соблазнявшие прикоснуться к этим шелковисто блестящим, ухоженным локонам. Он и сам не знал, чего пытается добиться такими вот заявлениями: либо испытать на прочность готовность Цинсюаня бороться за их отношения до победного конца, выдержав непростой разговор со страдающим комплексом Бога братом (отчего-то решившим, будто может без каких-либо последствий править чужими судьбами), либо же усладить свой собственный разум осознанием того, что всё это не очередная несбыточная фантазия, на которую можно лишь любоваться сквозь призму разыгравшегося воображения. Тут никто не взялся бы сказать наверняка.       — Скорее уж ты убьешь его, Хэ-сюн, — беззаботно смеялся в ответ герой этих самых фантазий, с явным удовольствием прижимаясь к обнажённому партнёру. Хэ Сюань понимал значение этих слов правильно, трактуя сказанное как «ты-же-не-позволишь-кому-то-навредить-мне, верно?», однако менее криповой от этого фраза не становилась.       — Зачем мне его убивать? — ровным голосом поинтересовался он, резонно напоминая. — Это же твой брат. Сперва попытаюсь найти с ним общий язык.       «Хотя, когда приходится слушать его бредни две пары подряд, не скрою, желание переломать ему все кости, вырвав этот самый язык с корнем, практически непреодолимое», вскользь подумал он, решительно закапывая эти мысли внутри и добавляя: — Однако, если Ши Уду в самом деле будет выступать против наших отношений, скорее всего, придётся подумать о более радикальных методах убеждения.       — … о, Боже!.. — только и смог выдохнуть мигом посветлевший Цинсюань, за несколько секунд повисшего молчания вообразивший отнюдь не сцену жестокого избиения (к которой как раз-таки располагало помрачневшее лицо сотоварища по прогулянному зачёту), а пышную свадьбу. Он без раздумий прихватил с собой в этот омут мечтаний красочное дополнение о последующей семейной жизни с Хэ Сюанем (включая завтраки в постель, походы по магазинам и помощь в укладывании причёски), развив сюжет вплоть до трёх румянощёких детишек, выросших как на дрожжах и закончивших обучение с красной корочкой подмышкой.       — О чём ты там думаешь, — смутно представляя творящееся в голове Цинсюаня безобразие, «Непревзойдённый» прервал эту бессовестную вакханалию без тени жалости. Один тон его голоса развеял в прах и заклубившийся туман мечтаний об обручальном кольце, и связанные с ним прелести маячащего на горизонте замужества. — Спустись на землю, мы тут говорили о твоём брате. Я не…       Догадываясь к чему клонится эта речь, Цинсюань подобрался, изогнувшись как кошка и совершив короткий бросок вперёд. Таким образом он в очередной раз оказался на Хэ Сюане, свалив его на диван и перекрывая мысли возлюбленного вместе с готовыми препираться до бесконечности губами. Поцелуй вышел влажным, спонтанным и дразнящим — разум обоих отключился, как по щелчку пальцев.       — Хэ-сюн, — прерывая кратковременное удовольствие, зеленоглазый услышал выдох. Невероятно громкий и откровенный выдох, вызывающий на коже если не мурашки, то уж точно лёгкую будоражащую щекотку. Достигнувший его ушей звук был таким, словно Хэ Сюань был готов уничтожить весь мир вокруг, лишь бы попавший в его руки обладатель самых сладостных губ не прерывался на болтовню и на свои (наверняка многословные) мысли. — Во время нашего общения я заметил, что тебе очень нравится решать всё самостоятельно, да к тому же всячески возражать и отказывать мне… Может, в этот раз ты соизволишь уступить? Последуешь просьбе своего скромного воздыхателя и перестанешь думать о моем брате, ведь знаешь, у меня есть несколько предложений касательно того, чем мы можем сейчас заняться.       Цинсюань ненавязчиво провёл пальцами по груди, вырисовывая на чужой коже одному ему понятные символы. В глазах заплясали черти, спадающие волосы мягко закрыли изящные плечи, присоединяясь к путешествующим по груди Хэ Сюаня рукам невесомыми щекотными касаниями. Стоило сделать движение тазом вперёд, как громкий выдох повторился вновь. Брови лежащего под ним юноши нахмурились от нетерпения, точёные руки мигом заняли доминирующую позицию на ягодицах провокатора. Тело прижалось к телу, в паху нестерпимо заныло от желания. Золотистые глаза подёрнулись пеленой, за которой разум оставил тело до лучших времён.       «Непревзойдённого» окончательно добил нежный шёпот на ухо: — Думаю, это покажется тебе интересным…       В этот раз, видит Бог, Хэ Сюань спорить не стал.