symphony of sounds

Тук-тук-тук. Методично в самое темечко, барабанные перепонки натянуты до предела. Нервы оголены. Он весь - сплошной стук, биение в унисон. Сердце ребер касается изнутри неласково быстро. Болезненно посылает сигналы. Занавес. Падает тканевая стена. Падает сердце в пятки, он - на диван. Усмешка чужая кривится удивительно ярко в воображении. Хруст; щелк-щелк-щелк; хруст. Последовательно заламывает пальцы, кисти и шею, челюсть и локти ломаются самостоятельно. Лопаются пузырьки в межсуставной жидкости. Спина трескается на несколько сотен кусочков. Голову запрокидывает назад, ноги свисают с дивана. Туфли падают на пол. Стук-стук. На улице шум. Сигналят машины, общаются люди, историю свою повествует холодный ветер. Сырость апрельская. Апрель сам ласково шепчет что-то на ухо пышнотелому небу, смеющемуся россыпью невидимых звёзд. Зубцом о зубец расстёгивается молния спортивной кофты. Звяк. Ударились железные эглеты друг о друга на кедах. Шуршит одежда, стягиваемая с горячего тела. Новый стук: на столе появляется термокружка. Неожиданно шелестят волосы, разметавшиеся по полуобнажённым плечами. Мышцы перекатываются под кожей беззвучно, как леденец на языке. Прохлада. Чуть скрипят о пуговицы короткие ногти, царапают о ткань черной рубашки. Маковые лепестки пиджака кровавыми слезами падают с облаченного в ткань тела. Манжеты звякают, встречаясь после разлуки в кармане. — Непривычно. Кончиком языка касается левого краешка рта, проводит по кромке до правого по верхней губе. Беззвучно и бездыханно. — Очень. Делает глоток горячего сладкого чая. Перекатывает на языке привкус бергамота, обводит языком уздечку нижней губы. — Старею. Выдох. Вьются на тыльных сторонах ладоней васильковые букеты вен. В глазах стылый и мутный лёд. Вот-вот треснет и серая промозглая вода зальёт глазницы. Ресницы слипнутся от холода и задрожат. Хрустально-розовые губы тянутся нехотя в полумесяц улыбки. — Наверно. Вдох. Созвездия на коже сходятся под невидимыми полосками пристальных несуществующих взглядов, призрачные касания изломанных на двенадцать снежинок пальцев. Пар изо рта превращается в ярко-красную кляксу на бумажной салфетке. — Устал. В комнате минус двадцать четыре. Рубашка сползает по дивану, как лезвия коньков скользят по заберегам замороженного пруда. — Домой? Пальцы сомкнутые касаются рассыпчатых колосьев волос, отделяют одну единственную, перебрасывают на лоб. Она ложится трещиной на высохший потрескавшийся от льда в порах асфальт. — Кирилл. Горло изнутри режут сотни осколков метеорита собранных надежд. Раздирают голову плавно входящие в виски револьверные пули тонкими пальцами. Горячие прикосновения. — Ваня. В минус двадцать четыре дыхание над ухом обжигает разводом бурого цвета и капает черная кровь. Салфетка впитывает до середины. Льдинки узких ладоней связываются в маленькую связку васильков. Вишневые губы над головой одобрительно уголок рта вверх скалят, только верхушки зелёных деревьев в глазах шуршат недовольно. Растворение. Единение. Обжигающий холод греет горячие ладони. Молчаливые крики о важном игнорируются взглядом залитых изумрудной свежестью зрачков. Половинчатые. Раздвоенные. Доппельгенгеры друг для друга. Рваные вдохи стучат по окнам в надежде сбежать из духоты. Они вдвоем здесь навечно одни. Коллективное бессознательное сумасшествие.