Herr Stolz

Мне надоело. Опостылело, замучило. Довело. Вернее сказать, я устал. Имею ли я на это право? Конечно, нет. HerrStolz, всегда в движении. Непременно вперед. Сзади — шлейф из человеческих суждений да криков в спину. Немец, педант. Практичен, умен. Совершенно бесчувственен. Делает лишь то, что умеет, а умеет многое. Никого не любит по-русски — с душой, так, по-иностранному, может, немного. Чужой. Досье они, что ли, на меня все писали? Свечу держали? Миллион друзей, миллиард знакомых — всегда не один. Всегда с улыбкой на лице. Успешен. Воспитан. Мужественен. Господин Штольц. Сдержан. Симпатичен. Поговаривают, добр. Как клеймо, штамп. Будто секретарская вместо жизни. Умеет ценить людей за их душу, за их характер. Сумел найти подход даже к странной Ильинской — вот чудак! Знает ли хоть один из вас, кого я на самом деле ценю? За кого лягу костьми, продам душу, которой, говорят, почти и нет. Знаете ли, кто на самом деле мне дорог? В одном вы правы — моему уму всегда недоставало сердца. И я его нашел. Сам, понимаете? Как и все в жизни. Я сам удержал его, своего человека-сердце. Сам стал ему ближе остальных. Я бы убил любого, кто посмел бы обидеть его, сделать его уязвимой душе больно. Я бы перегрыз горло каждому, кто подойдет ближе меня. Разве не я единственный был в силах спасти его? Лишь рядом с ним я по-настоящему жил: мой блеск в глазах был искренен, кровь во мне и правда кипела. Лишь ради него я был готов быть таким, каким меня привыкли видеть — чтобы вытащить Обломова с этого дна, поднять его с кровати. Разбудить. Это я сделал его живым. Подарил ему Ольгу — клянусь, я именно этого и боялся, но ведь насильно мил не будешь, правда? Ведь правда, мам? И я уехал. Дальше, как можно дальше, заграницу, убежал, уехал, уплыл. Я сбежал. Я не мог видеть взаимную их симпатию, изгрыз ночами уголок смятой наволочки, извелся. И сбежал. Я писал сотни писем — и ни на одно не получил ответа. Я сам спас его. Я сделал его живым. Я сам потерял его. Разве не велел мне отец быть самостоятельным? Я писал сотни писем — в ответ мне сотню раз молчали. У господина Штольца есть сердце. Оно принадлежит не ему. У господина Штольца есть душа. Она давно уже умерла от одиночества.