Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

За свою жизнь Жорж прочитал не один десяток и даже не одну сотню книг. Некоторые настолько занимали его, что он буквально проглатывал их, подчас забывая даже про еду, а потом еще несколько дней не находил себе места, обдумывая прочитанное. Некоторые производили приятное впечатление, но растворялись в памяти почти тут же, стоило Жоржу перевернуть последнюю страницу. Некоторые, несмотря на значительные имена авторов, были настолько скучны, что Жорж не выдерживал и забрасывал их, одолев первые полсотни страниц. Но до некоторых пор он полагал, что существует лишь одна книга, обладающая верной способностью вогнать его в сон — библиографический литературоведческий справочник, которым Жорж пользовался, когда пытался писать диссертацию. Работу он так и не закончил — и, как думалось ему, не в последнюю очередь потому, что не мог преодолеть, не задремав, и двух страниц, состоящих из имён и высокопарных названий; до недавнего времени он полагал, что справочник этот — единственный в своём усыпляющем роде, но, как оказалось, у мироздания был приготовлен для Жоржа ещё один труд, снотворное свойство которого можно было приравнять к действию опиумной настойки. — Однако я ясно отдаю себе отчет в препятствиях, стоящих на моем пути. Эти препятствия: мощь врага, недоброжелательство союзных государств, а со стороны французов — враждебное отношение официальных и привилегированных лиц, интриги некоторых, пассивность большинства и, наконец, угроза общей катастрофы. И я, слабый человек, — хватит ли у меня проницательности, твердости, уменья, чтобы выйти победителем из всех испытаний?.. Спать с открытыми глазами Жорж научился еще в детстве. У кюре из церкви в Альби, куда мать водила Жоржа по воскресеньям, был чудовищно убаюкивающий голос, а вставать к мессе надо было так рано… Разве что матушка огорчалась, если видела, что Жорж позволил себе задремать, поэтому он наловчился держаться так, чтобы взгляд его был устремлен на стоящего за кафедрой кюре, но сознание меж тем находилось где-то далеко — во власти беспорядочных сюрреалистичных видений, которые обычно навевает на людей каприз Морфея. Все были довольны — и матушка, и кюре, и Жорж. Свое странное умение он с успехом применял и в университете, на самых нудных и скучных лекциях, которые, как назло, первыми стояли в расписании; пригодилось оно ему и во время армейской службы, где, задремав в неурочный час, можно было угодить на гауптвахту. И теперь оно тоже было кстати — он сидел в уютном потертом кресле в гостиной поместья в Коломбэ, желудок его был тяжел от недавно съеденного обеда, обильно сдобренного отличным портвейном, а в уши лился голос Генерала, значительно и даже величественно зачитывающего абзац за абзацем из последней написанной им главы. Воцарилась тишина, и Жорж понял, что ему надо что-то сказать. — Хорошо, — произнес он, ненадолго возвращаясь в реальность. — Картина, которую вы рисуете, поражает. Я думаю, последние несколько абзацев можно сделать еще более экспрессивными. Это ничуть не умалит значительность вашей мысли. Он понятия не имел, о чем говорит; но за свою жизнь он прочитал так много рецензий, обзоров, критических статей и литературоведческих трудов, что мог бы с совершенно непринужденным видом рассуждать о книге, которую в глаза не видел. Сейчас ему был известна не только персона автора, но и примерный стиль его изложения, а также общие вехи предполагаемого сюжета, что значительно облегчало Жоржу задачу. — Я подумаю над этим, — ответил Генерал и, Жорж был готов поклясться, тут же выбросил его реплику из своей головы. Еще недолго стояла тишина — чтец отвлекся на то, чтобы промочить горло, — а затем Генерал вернулся к чтению, а Жорж — в свою оцепенелую полудрему. Первые несколько дней ему, правда, стыдно было обманывать де Голля — Жорж изо всех сил пытался вникать в услышанное, позволял себе какие-то ремарки, даже опасаясь поначалу, что может навлечь на себя неудовольствие Генерала. Но этого не произошло: Генерал вовсе не обижался на замечания. Он просто не слышал их, как не слышат люди, чрезмерно увлеченные спектаклем, посторонних шумов в зале. Жорж пытался объяснить ему, что текст, выходящий из-под его пера, настолько тяжеловесен и неповоротлив, что сдавливает читаетеля, как тисками; что он настолько беден на эмоции — нет, не на возвышенные патриотические порывы, а на самые простые человеческие чувства, — что ни один человек не сможет ощутить себя хоть сколько-нибудь близким к автору, а это разом убьет любой интерес; что читатель должен стоять на одной доске с автором, а не почтительно взирать на него снизу вверх… Все было бесполезно. Де Голль слушал, сосредоточенно хмурился, кивал — и продолжал в том же духе. Похоже, при написании этого текста он и так демонстрировал предел своих возможностей в снисхождении до тех людей, которым предстояло его прочесть. — Я закончу меньше, чем через месяц, — сообщил Генерал, прервав чтение; Жорж очнулся и тщательно подавил зевок. — Надо будет переговорить с издателями… — Я мог бы вам помочь, — проговорил Жорж; горничная очень вовремя принесла кофе, и он с удовольствием сделал несколько глотков из чашки. — Я завел некоторые знакомства в этой сфере, когда занимался делами прессы. На лице Генерала появилась улыбка. Несомненно, он не желал утруждать себя всеми этими формальностями — переговорами, встречами с редактором, обсуждением условий контракта, — когда главное было им уже сделано. Конечно же, он живо отозвался на предложение Жоржа: — Это будет неоценимо. Я знал, что смогу на вас рассчитывать. — Уверяю вас, — похвала из уст Генерала по-прежнему ввергала Жоржа в смущение, как будто они не были знакомы уже десяток лет, — мне это будет совсем не трудно. Он не лукавил: при всей сложности, подчас даже нестерпимости своей натуры де Голль был тем человеком, который умеет вызывать к себе искреннюю сердечную привязанность. Понимая, как нелегко, должно быть, живется Генералу в мире, с которым они вовсе друг друга не понимают, Жорж чувствовал, что может и должен помочь ему. Генерал как будто по-своему это ценил, хотя был весьма скуп на проявления своей благодарности. Но разочаровать его, обмануть его доверие было для Жоржа совершенно немыслимо — и он брался даже за те дела, к которым не имел ни малейшего прямого отношения. Издание «Военных мемуаров» не стало исключением: Жорж, крепко прижимая к себе портфель с рукописью, обошел несколько издательств, прежде чем нашел то, условия которого показались ему приемлемыми; через две недели, как было договорено, редактор позвонил ему. — Вы прочитали? — спросил Жорж с искренним интересом; ему хотелось знать, только ли ему знакомство с «Мемуарами» дается с таким трудом. — Да, — ответил редактор уверенным голосом. — И как вам? В трубке ответили не сразу. Жорж даже успел подумать, что их разъединили. — Несомненно, это очень значительное произведение, — заговорил его собеседник тоном, в котором только Жорж смог бы уловить вымученные нотки, — рисующее перед нами масштабную и всеобъемлющую картину войны и ее последствий для Франции. Полет авторской мысли открывает перед нами… Дальше можно было не слушать. Редактор по долгу службы тоже был подкован в области критических статей и рецензий. Жорж дослушал его монолог из вежливости, чтобы спросить напоследок: — Когда все будет готово? — Мы надеемся, что первый тираж будет напечатан уже в следующем месяце, — отозвался редактор. — Нет никаких сомнений, что книги расхватают, как горячие пироги… — Разумеется, — ответил Жорж, прежде чем попрощаться и повесить трубку. Он тоже не сомневался, что «Мемуары» охотно раскупят — но так же верно понимал и то, что найдутся немногие прошедшие войну и увлеченные персоной именитого автора (или, может быть, близкие ему по душевному складу), которые смогут осилить их до конца. Впрочем, историкам будущих лет книга предоставит обильный материал для работы; а для теперешних покупателей станет безмолвным свидетельством их патриотизма и верности родине, покрываясь пылью на самых видных местах их книжных полок.