Странные маленькие истории из жизни Жоржа Помпиду

Де Голля видно издалека. Когда он проходит по дворцовым коридорам, это можно сравнить с явлением короля подданным — все умолкают, торопятся расступиться по сторонам, прячут глаза, будто им, простым смертным, не под силу будет выдержать взгляд Генерала: он просто испепелит их тут же вместе с их мелкими дрязгами, страстями и мыслишками. Всеобщее благоговение, граничащее со священным ужасом, захватывает и Жоржа; кто он рядом с Генералом, как не ничтожная капля в человеческом море, сквозь которое де Голль шествует величаво и торжественно, как корабль, после долгих смятений, сражений и бурь вернувшийся в родной порт? И все же есть в душе Жоржа кое-что еще, шальное и святотатственное — любопытство. Наверное, с таким же чувством Пандора открывала оставленный Зевсом сосуд — Жорж должен не повторить ее ошибки, но вместо этого, зная, что может ему грозить, делает прямо противоположное. Его сердце стучит оглушительно громко, когда он приподнимает голову, косится в сторону Генерала, который в этот момент проходит мимо; его шаги неторопливы, ведь по правую руку от него идет, припадая на ногу, Леклерк, говорит ему что-то приглушенно и яро, и де Голль слушает его, кивает, и на секунду (Жорж не уверен, что ему не почудилось) на его строгом лице можно заметить мимолетную тень улыбки. Интересно, каково это, думает Жорж, незаметно провожая их взглядом. Каково — идти от Генерала по правую руку? Бесстрашно смотреть в глаза? Конечно, он такой же человек, как и все остальные, но, пытаясь представить его за обыденными человеческими занятиями, Жорж отчего-то не чувствует ничего, кроме отчаянного смущения. Будто Генералу это не пристало — а на самом деле и не нужно. Будто он может совершать что-то, роднящее его с людьми, лишь для того, чтобы не слишком подчеркивать собственную от них отличность. Будто внутри его телесной оболочки давно не осталось ничего, кроме самоотверженного героизма и неизбывной любви к Франции — чистых, беспримесных настолько, что на них невозможно взглянуть, не ослепнув от их сияния. Генерал и Леклерк скрываются в дверях. В воздухе разносится тихий всеобщий вздох, восхищенный и облегченный одновременно — и застывший было коридор оживает, наполяется обычной для предобеденного времени суетой. Разговоры, шелест записок, скрип подошв и стук каблуков — жизнь, замершая, чтобы склониться перед величием Генерала, возвращается в свои права. Жорж, оставшийся незамеченным, тихо отходит в сторону, смотрит в окно на заснеженный внутренний двор и несколько раз осторожно моргает. Похоже, он не ослеп. *** — Помпиду? Это ваша фамилия? У Жоржа что-то спирает и сдавливает в груди. На самом деле, он не должен был оказаться в кабинете Генерала сегодня вечером — но так вышло, что Гастон нашел способ улизнуть домой пораньше в честь субботы, а Жорж — нет. Оставшись почти один в отделе, он лениво, не спеша заканчивал дела, которые откладывал «на потом» всю неделю — и когда ему передали, что его вызывают к де Голлю, чуть не проглотил собственный язык. — Он искал мсье Палевски, — заикаясь, пробормотал секретарь, — но я сказал, что тот уже ушел, и тогда он потребовал «кого угодно, кто умеет писать»… Писать Жорж умел, в этом не было никаких сомнений, так что у него не было ни единого возможного оправдания. Справляясь с ледяным оцепенением, окатившим его с ног до головы, он добрался до генеральского кабинета, чтобы предстать перед лицом Спасителя Отечества — и, по правде говоря, ожидал от него любого вопроса, но только не этого. — Да, — выговаривает он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и четко. — Несерьезная, — бросает ему Генерал, не отрываясь от чтения поданной ему записки. — Если хотите чего-то добиться, вам лучше ее сменить. Жоржу начинает казаться, что он видит сон — больше ничем не объяснить всю дикую абсурдность этого разговора. Он может только молча смотреть на Генерала, не в состоянии придумать хоть какой-то вменяемый ответ — но Генерал, кажется, ответа и не ждет. Жоржу приходит на ум, что со стороны де Голля замечание очевидно было уместным и даже участливым, но продолжить эту мысль он не решается — она отчего-то кажется ему практически богохульной. — Он так и сказал? — Клод относится ко всему на порядок легкомысленнее: когда Жорж рассказывает ей, она сначала не верит, а потом начинает смеяться. — Какую же фамилию он посчитал бы подходящей? Ты не спросил? — Не пришло в голову, — отвечает Жорж, все еще чувствующий себя получившим удар по макушке. — Может, он имел в виду свою собственную… Клод, успевшая сделать глоток вина, громко фыркает и прикрывает ладонью рот. — Хочешь сказать, это было предложение руки и сердца? Кусок тушеной курятины идет Жоржу не в то горло, и он пару минут откашливается, жадно пьет воду из стакана, ощущая, как от натуги (и больше ни от чего) начинает гореть лицо. — О, перестань, — просит он, вытирая салфеткой выступившие на глазах слезы, — такие шутки обычно добром не кончаются. — А кто сказал, что я шучу? — пытается поддеть его Клод, но Жорж смотрит на нее чуть сердито, и она тут же сдается, говорит извиняющимся тоном: — Ладно, ладно. Так ты будешь менять фамилию? — Еще чего, — бурчит он. — Не хочу говорить, что Генерал не прав, но думаю, что это тот случай, когда… хм… мне виднее. — Думаешь, он не разозлится на тебя за это? Жорж чувствует себя так, будто готов переступить черту — невесомо тонкую, но очень важную, за которой завершается слепая самозабвенная вера и приходит время для дерзновенных сомнений, вопросов и поисков. — Надеюсь, — говорит он чуть сдавленно, — до этого не дойдет. *** Жорж делает шаг под тяжелые каменные своды, и гулкий отзвук эха разбавляет застоявшуюся тишину. В церкви никого, кроме Генерала — его фигура темнеет на одной из скамеек, ближней к алтарю и выставленному перед ним гробу. Гроб открыт; Жорж видит замершее, умиротворенное лицо девушки, которую он сам встречал мельком лишь несколько раз — он всегда был неизменно вежлив с ней, хоть и подозревал, что она не воспринимает произносимые им слова в полной мере. Иногда она узнавала его, дружелюбно лепетала что-то в ответ, и Генерал выглядел очевидно этим довольным. «Анна неплохо разбирается в людях», — произнес он как-то раз нежно и с гордостью, и это повергло Жоржа в отчаянную неловкость, будто он скрытно, обманом подсмотрел за чем-то, что не дозволено было видеть никому. Тогда он поспешил замять разговор — и теперь пребывал в убеждении, что сделал это зря. Генерала не узнать. Жорж никогда не видел его таким, не видел его плечи опущенными, а голову — низко склоненной. Он очень тих и совершенно повержен, беспомощен — простая песчинка перед лицом той силы, что рано или поздно придет за каждым. Еще недавно Жоржу казалось, что этой силы для Генерала не существует, что он презрел ее, как несущественную погрешность — но иллюзии больше нет, нет непогрешимого, непостижимого героя, всей его невероятной, почти мистической силы. Жорж замирает невдалеке от него, пытаясь запомнить, осознать то, что видит — на церковной скамье сидит сокрушенный горем и болью человек, одинаково бессильный перед смертью, как и все остальные. — Генерал, — негромко зовет он, подступаясь чуть ближе. Возможно, он совершает ошибку; возможно, над его головой сейчас разверзнутся громы и молнии, и Жорж окажется обращенным в прах, как любой смертный, осмелившийся поставить себя на одну ступень с божеством. Он останавливается в шаге за спиной Генерала; внутри у него все содрогается, и он прислушивается одновременно к себе и ко всему вокруг. За стенами шумит ветер. Поскрипывают старые двери. Шипят фитили догорающих свечей. Больше ничего не происходит. — Это вы, — де Голль не поворачивается к нему, и Жоржу остается только гадать, как тот смог узнать его. — Я не думал, что вы приедете. — Я отправился сюда сразу, как только узнал. Жорж вспоминает, как гнал сюда, в Коломбэ, нарушив по пути все мыслимые ограничения скорости, будто если бы он не поторопился, то случилось бы что-то еще более ужасное. Как он почтительно и сочувственно приносил соболезнования мадам де Голль, как пытался найти Генерала. «Ему нужно побыть одному», — сказала его жена, но Жорж ее не послушал: сердце у него ныло, болело так, будто пыталось истечь кровью, и он отправился в церковь, одержимый мыслью о том, что Генералу сейчас как никогда не нужно быть одному — хоть и не мог понять, что может изменить его, Жоржа, присутствие здесь. Какое дело Генералу до чужака, особенно в такой момент? Не возомнил ли Жорж о себе слишком много? Генерал, впрочем, не прогоняет его. — Все случилось быстро, — надтреснуто произносит он. — Врачи не успели ничего сделать. Его хриплый, придушенный голос красноречиво выдает проведенную без сна ночь; Жорж может сделать еще шаг вперед, посмотреть Генералу в лицо, но не решается этого сделать. — Я… — «мне очень жаль» — так он сказал сегодня мадам де Голль, и сейчас ему кажется, что он не мог произнести ничего более выспренного, бессмесленного, почти издевательского. — Я понимаю, как вам сейчас нелегко, но… — «Но»? — переспрашивает Генерал с холодной заинтересованностью. Он по-прежнему не поворачивается к Жоржу — и тот, набрав в грудь воздуху, подходит к нему почти вплотную. «Но вам не нужно справляться с этим в одиночку», — вертится у него в голове, но он неожиданно не может сказать этого вслух — зато может, поражаясь собственной смелости, протянуть руку и тронуть Генерала за плечо, сжать его ладонью, наконец-то получая действительное подтверждение тому, что перед ним — не дух и не идол, не ожившая идея и не снизошедшее до людей божество, а такое же, как и Жорж, человеческое существо из плоти и крови — живое и от того подверженное страданиям, как и прочие. Только больше, чем они, одинокое. Они недолго остаются неподвижны; Жорж не решается отнять руку, а Генерал, кажется, о чем-то про себя думает и с чем-то пытается свыкнуться. Наконец он негромко, свистяще вздыхает, будто вынужденный признать поражение: — Вы хороший человек, Помпиду. Жорж не очень хорошо понимает, что ответить, да и язык все еще не повинуется ему. Но Генерал не истолковывает его молчание превратно, просто продолжает чуть изменившимся тоном: — Вы останетесь на обед после церемонии? — Я останусь настолько, насколько это необходимо, — с трудом отвечает Жорж. Снаружи по-прежнему воет ветер, а внутри — почти беззвучно догорают свечи. С алтаря безмолвно взирают высеченные из камня лики Христа и святых, и Жоржу кажется на мгновение, что под этими отрешенно-суровыми взглядами они с Генералом только что дали друг другу связавшие их клятвы.