Добудь, ведьма, цветочек

Бабах! Дверь жалобно крякнула, но устояла. — Ядвига, чертяга седая, выходи давай! Снова Велимир ударил добротным кулаком в дверь. Та, завывая несмазанными петлями, отворилась, и ударилась об дубовую стенку. — Ты чего мне дом громишь, юродивый? Во тьме комнаты, где горела только одинокая свечка, мелькнули зелёные, словно кошачие, глаза. — Тебя недозваться, ведьма! А ведь все слышишь, только смеха ради глухой притворяешься! — Не кричи, не кричи, дурна голова, всю живность в округе вспугнешь, — ведьма встала с места и голыми пальцами затушила свечу. А вокруг, точно все наоборот, только светлее стало, и солнышко, ещё красное, румяное, заглянуло в окошечко. — Чего пришёл ко мне чуть солнце глаз продрало? — Дело у меня к тебе, чертовка. — Выгодное? — Жива будешь — вот тебе и выгода! Ещё не мужчина, Велимир погрозил ведьме толстым пальцем и шагнул, согнувшись чуть ли не пополам, в дом. — Ты мне без дела не грози, того глядишь, и пальцев не досчитаешься. Парень икнул и почесал затылок. Сила силой, а баба — ведьма сильная, может и взаправду чего-нить отцапать. Ядвига юбками по полу зашуршала и вышла на свет божий. Некогда чернющие, как смола, волосы, и правда посеребрились. Оттого лишь зловещей вид: и так хищные, нечеловеческие глаза цапали, как птицы когтем, тут ещё после ночи без сна  голова словно в паутине была, все волосы дыбарем. — Ладно, женщина, сделаешь дело, получишь корешки Жар-цвета. — Ох ты! — не человеческие глаза полыхнули зелёным огоньком, — да где ж возьмёшь? — Так вот ты и помоги! Велимир шаг вперёд сделал, и тут же — два назад: ведьма уж больно пугала. Ядвига, пока парень ум в кулёк собирал, за шторку у стены зашла, и оттуда слушала: — Да вот, отец Русанкин, сватать дочь собрался, по деревне слух пустил, а я поди да брякни: выдай, Данияр, дочь за меня! — парень с дури-то по груди себя ударил. — А дочка-то рядом бродила, услыхала, и выскочи к нам кобылкой, на те: выйду, Велимирушка, коли цветик мне добудешь. — Дурья твоя голова… — ведьма вышла, и парень едва не перекрестился. Ядвига то преобразилась: волосы волной заколдованной по плечам струятся, губы точно маки спелые, а глаза, глаза! Дикое пламя. — Чего глазенки выкатил? Лучше б головою подумал, прежде чем языком молоть. — Так кто ж знал? А она девица — краса неписанная… Если б не я, кто-нибудь да забрал себе. — Что ж теперь, пойдешь с колдовским племенем говорить? Так они тебя вмиг туманом по земле рассеют, и поминай, как звали. — Не язви, ведьма, а то язык-то повыдергаю! — и снова шажочек назад. Ядвига только головой покачала. Сколько у ней таких мужичков походило, что за травой огненной охотятся, так больше их не видели. А если видели — так больше других не видели. А Велимир стоит, мается весь. Голосок то громок, а ума — коты стаей не наплакали. — Чем же я тебе помогу? — Укажи путь, а уж я то шороху… — Умен бы был, ко мне б не ходил. Ведьма к столу подошла, где книги и травы вперемешку сброшены, и стала искать. А парень-то, коли время есть, стал осматривать логово: домик-то добротный, только старый совсем. Внутри сухо, пахнет ягодами, и сосновыми иголками. Стены пучками трав увешаны, кой-где плетенки с плодами сухими, на полках — склянки тёмные, не видать, что за варево. И не страшно совсем, если б не сама ведьма, что страху на всю округу наводила. Да как бы не наводила, все к ней ходят. Кто тайно, кто хвастается потом. А Ядвига, тем временем, от стола к сундукам перешла: перебирает бумаги исписанные, шепчет невразумительно, а все найти не может. — Неужтоль баб на деревне больше не нашлось, что ты, как клещ, в Русану-то вцепился? — Да ходят, ходят, все безмужние, да Русана — первая из них. Данияр долго дочку берег, сколько парней отвадил, а потом жена ложкой по лбу, и давай пилить: пора да пора дочку пристроить. Ну, он по деревне клич и кинул. А я тут как тут, первенький. У меня ж дом — палаты! Чем ей не жизнь? Так вот Жар-цвет сдался. — Вам бы, молодняку, да за сказками побегать. Не жить миром, коли приключения не найдёшь. — Язык прикуси, женщина, а лучше помогай. — Не голоси, а то поганой метлой вымету. Нет тебе силы, что б цветок найти, вот что я тебе скажу. Парень глаза-плошки выпучил, да как осядет на половицы. — Какая ж ты ведьма! Смех один, раз помочь не можешь… — Вот что, — ведьма крышки позакрывала, и села сверху. Юбки по сундукам развесились, и узор их стал виден: на чёрной ткани точно вьюн подолы оплетал, красный, как кровь, с золотыми ягодами. — Цветок я тебе добуду сама, но плату ты мне в сто раз ценнее дашь. — Да ты, никак, сдурела, ведьма?! Вскочил Велимир. Грудь колесом надулась, кулаки в боки так ударили, что впору костям затрещать. Что ж баба удумала? Оберет его, как липку, а Русанка жить будет худо? Так дела не делаются. — Да ты ж не кричи, оболдуй, а слушай внимательно! Будет цветок, а ты мне — дар еёный. — Что за дар? — А тот, что женщине только позволен. — Дитя?! — Дитя. Первый — моим будет. — Да к черту тебя, отродье ведьмовское! Выскочил парень за дверь — и был таков. А Ядвига только смешок в кулак поймала, и за дела принялась: утро уже не раннее, работы полно. А то, что парень обратно придёт — она знала. Русанка к ней не раз в детстве забегала, все про Жар-цветок сказки слушала, да по нему одному вздыхала. И муж ей за этим: что б цветок достал, и прямо ей. И ничего ей не нужно. Ни золота, ни каменьев, ни самой лучшей жизни. Дай цветок — и нет счастливей человека. *** Ведьму Велимир нашёл на полях. Сидела под солнцем в белой мокрой рубахе и юбке знакомой, и травы ножичком срезала, да все в корзинку. Уж цельная почти. — Пришёл? — А некуда больше… Ядвига улыбку прикусила, и как не замечает парня. А тот мечется, разве что волосы на голове не дерет. — Не топчи мне Осот-траву, а то ноги повыдергаю. — Помоги, ведьма, в долгу не останусь. Будет тебе дитя. А ей хоть бы что, словно и не с ней говорят. Знай себе круглые, красненые листочки срезает — и в корзину. Мимо мышки то и дело бегают, а её не боятся: то на подол сядут и смотрят, то в корзинку нос сунут, и ищут что. — Буду я тебе, дурачью, помогать. Иди себе, дорога не куплена. — Будь милостивой, женщина, помоги, век помнить буду! Парень в ноги ей — и давай юбку в руках мять, жалобно так похрюкивая. А Ядвиге жалко его стало, зелёный ещё совсем, к жизни не привыкший… Глаза к небу подняла, где солнце горело, вздохнула тяжко, и юбку из рук парневых выдернула. — Вставай, дурной, и слушай. Знаю, что у кузнеца из Рубяцов есть клинок стальной, в локоть длиной, с зелёным камнем. Принесёшь его мне до вечера — и будет тебе цветок. — Будет, солнце ещё за холмы не скатиться, а уже тут буду, с клинком, не пустой! Жди, ведьма! Вскочил парень на ноги — и только пыль оставил от себя. А Ядвига цветы прижала легко, взяла мышь, и в карман себе. Слышит — захрустело — сухарик нашла. Вот и ладно, а пока приготовиться надо бы. *** Оставила в доме корзину, а сама в лес пошла. Босиком идёт, а под ногами мох разбегается, дорожку стелит. На опушке стадо паслось, так она с краю встала, и как свиснет! А коням и не страшно: мордами к ней, и как к родной затрусили. Гладит Ядвига коней, сахарной травой кормит, и нашептывает ласковые слова на ушко. Урчат кони, в плечи тычутся. Оглядела всех, и за гриву коня вишнёвого взяла. Поклонилась ему, дала травы побольше, и за собой повела. А он и пошёл, смирной, послушный. Посередь пути встал, и спину выгнул, садись, мол. А Ядвига юбки подхватила — и уже скачет по лесу, только ветки хрустят. *** А к вечеру и Велимир явился. Как обещано, до захода. Передал клинок, а сам топчется, топчется, деть куда себя не знает. — Повезло тебе, дурень, что ночь Ивана-Купала, а то б не видать тебе Русаны. — Спасибо, женщина, век буду помнить. — Помни не помни, а долг на тебе. Задумаешь обмануть — камнем на шее жизнь семейная повиснет, и ко дну прижмет, захлебнешься. — Да ты свое дело сделай, а уж я врать не научен! — Смотри у меня! Ведьма суму собрала, и к боку коневой сбруи повесила. Клинок — за пояс. Велимир все коня глядел, да чуть по лбу копытом не получил. А Ядвига ему на спину прыг! И дали деру. Конь как по ветру летит. Волосы ведьмовские вздымаются, и волшебной пылью следом летят, в закатном солнце посверкивают. С таким скакуном и путь не долгий: вот и лес магичий. Нечистая сила уже танцевать принялась, то тут, то там по деревьям тени скользят, хороводы водят. Скоро и русалки запоют тоскливо, и черти по лесу поскачут. Не войти будет. А потому торопиться надо бы. Конь на лугу остался, а Ядвига — в логово к нечистым. В руке клинок заговоренный, камень зеленью мигает, как глаза ведьмины. И не дура она, знала, что кузнец сталь с серебром смешал. Уж давно в лесу не тихо: мары забегали меж деревьев, веселятся, как дети, и хоть бы что им. А Ядвига знай себе, идёт и идёт в сердце леса, где вот-вот Жар-цвет расцветет. Уж и волчье солнце на небо выкатилось, холодным сиянием все укрыло. В свете таком и волосы ведьмины серебрятся пуще прежнего, и пламя зелёное в глазах ярче, и улыбка клыкастая шире — всю её луна раздела, всю наружу вывернула. Глядь — и тоще она стала, а клинок теперь не в руке, а в тощей лапе кожей белой покрытой, с когтями заточенными. Не человек — ведьма, самая настоящая. Звериным шагом она шла, и принюхивалась. Вот и папоротник заветный… Да не все бы ладно, а то и парня б сюда заслала! Кругом, помимо улюлюкающих чертей да бесов, ещё такие же добытчики собрались. Слева — не то медведь, не то человек, здоровый и в шерсти, а морда человечья. Справа — точно змея на ножках, в чешуйках девушка, и глаза немигающие, жёлтые, как нарциссы. Ядвига клинок покрепче лапкой тонкой, но хваткой, сжала. Те не видят ничего, в центр смотрят, ждут. Вокруг и мары собрались, на деревья сели — и тоже ждут. Не то — цветка, не то — потехи кровавой. А напротив ещё и два парня встали, в руках по мечу тяжёлому, сами здоровые… Ведьма нечистому помолилась, перед богом извинилась — и ударила первая змеюку. Зашипела девка, кровь чернющая в лицо брызнула, едва ли не ошпарила. Ядвига ещё раз замахнулась, и рубанула той голову лысую. За спиной рев раздался. Оглянулась ведьма — а парни вдвоём на бугая накинулись, и давай его лупить. Только мечи-то как от камня отскакивают, точно из кремня зверь. А она знай, спряталась, и ждёт. И точно: медведь одному голову снёс лапищей здоровой, а другому — в спине кости поломал, только крик потонул в хохоте нечистом. Сидят девы на деревьях, и имя медвежье напевают: «сильный Светогор, двоих лапой уложил, молодец, Светогор, сила немерянная…». Жалко немного убитых, юноши совсем, а без серебра в лес магичий пошли. Кто ж на нечисть-то без него… В раздумьях и нашёл Ядвигу Светогор. Лапой размахнулся, а она знай — клинок подставила, и лапу долой. Медвежьим голосом завопил Светогор, отшатнулся от горячей стали, да поздно: ведьма, рысью рыча, кинулась ему на грудь и сердце насквозь проколола. Чёрной кровью залило бурый мех и рубаху ведьмы. Да ей уже и одежда не нужна: знай, с себя порченную вещь когтями содрала, и как есть, в одной юбке, к папоротнику. Ласково мышку вытащила, и на листочек папоротниковый усадила, а сама дернет за юбку — и уже нагая спину колесом выгнет, на четыре лапы опустится — и бегом по лесу. Радость заливает тело, запах крови голову дурманит, а нечистый загривок серебристый ей треплет и пуще подгоняет. Беги, мол, ведьма, ночь твоя, свободною будь под луной. *** Так и ночь прошла. Скрылась луна, и честность свою с собой забрала. Встала Ядвига на две ноги, и, крепко ступая по мерзлой земле, пошла к лугу, где конь вишнёвый её дожидался. По пути глядь — на пеньке огонёк, а рядом мышка довольная. Подошла ведьма, взяла Жар-цветок в одну руку, мышку — в другую, в суму их убрала, на коня вскочила, и довольная домой направилась, пока солнце землю не нагрело. А у дома уже Велимир траву топчет. Увидал нагую ведьму на вишневом коне, и давай креститься, молитвы читать. А Ядвиге что? Голову высоко держа, подошла и протянула цветок парню. Красный, как рак, забрал он у неё из грязных рук огненный цветок, поблагодарил сердечно и смущённо, и ушёл, довольный. А ведьма себя долго в порядок приводила: в пруду отмывалась от земли и крови. Волосы полоскала и травами терла, тело — соком ягодным обмывала. Одела пеструю, зелёно-жёлтую юбку с узором из трав, рубаху белую, льняную, и пошла в деревню. Прикупила молока и хлеба свежего, отвадила сварливых баб, что богом её порицали, настучала по лбу особо влюбчивому мужичку, и подошла к воротам дома Пряновых, кликнула Данияра: — Что ж, слышала, дочь замуж выдаешь? — Выдаю, — мужчина добро улыбнулся и спиной прижался к открытым воротам, — никак, на свадьбу напрашиваться пришла? — Да было б дело! Любопытство и только, кого себе Русана в женихи выбрала? — Велимира, из дома Муровых. Хороший парень, и просьбу дочкину выполнил. — Что за просьба такая? — Траву огненную принёс, полыхает — как огонь живой! Не ты ли руку приложила, седая? — Да коли я, так и не спрашивала бы. Ведьма хитро улыбнулась и пошла себе на уме. Данияр только головой покачал, а ничего ведьме не сказал — кто их, чертовок, поймёт? *** А как апрель месяц настал, так и в домике в лесу крики детские стали раздаваться. Говорят, ведьма от дьявола потомство дала. А в деревне плакали люди, что у Русаны, первой красавицы, жены Велимира, доченька пропала, но никто и не догадался, что она живёт теперь за соседним лесом с ведьмой. Живёт и хорошеет, маленькая Оляна, маленькая ведьма.