Забудь о том, кто ты

      «Забудь о том, кто ты».       Она нависала сверху. Властная. Беспощадная к себе и другим. Искалеченная… почему-то этого никто, кроме него не замечал. Наверное, всех ослепляло то равнодушие, с которым она перешагивала те единичные порывы слабости в себе, что порой вырывались наружу. Так редко, как не должны были. Неестественно редко.       — Кассандра, — он произнёс это имя так, будто оно значило больше, чем все её слова, хотя едва ли оно значило хоть что-то. Каждое ведьмовское имя ненастоящее. Каждое — случайно, бессмысленно, Ива придумывала их едва не на ходу во время посвящения… каждое. Её тоже. — Ты не захочешь делать этого со мной.       — Почему ты так подумал?       — Потому что ты…       Богиня. Он этого не сказал.       Знал, что отношение к церкви у неё прохладное, да и прозвучало бы как-то нелепо… Кассандра никогда не замечала, как она прекрасна в своей искренней черствости, в невынужденной силе, которая отталкивала других — но не Крауса. Он знал: мёртвые именно так и ведут себя. Не понимают скорбь и стоны живых. Разве не таковы были первые, древние ведьмы? Танец станцован, ритуал завершён, и ничто больше не сделает её иной — доброй ли, привлекательной… правильной. Ему не нужна была правильная Кассандра.       — Потому что я травила тебя, когда мы были новичками?       Странно, что до сих пор помнит. Мерзко. Дико, что она помнит слабого и ранимого Крауса, с которым он давно не имеет ничего общего.       — Нет.       — Тогда что? Что нам мешает?..       На фигурно очерченных губах проступает грубая ухмылка, и она придвигается ещё ближе, наполняя его легкие тем сладковатым ароматом, которым глушит запах крови. Глаза по-прежнему не выражают ничего. Он и не пытается искать в них, зная, что чувства Кассандры выдаёт только голос.       Мгновение — и её руки оказываются так близко к его лицу, как бывают только в поединках. Он всегда проигрывал. Исключения не будет.       — «Ночь, что хранит неизменно истину крови детей своих»: ты ведь тоже была там. Ты видела, — произносит, не двигаясь. — Жизнь, которую не стоило преследовать, которую правильно было забыть… Ты смотрела со мной, как горела церковь. Знаешь, кем я был. Знаешь, кто я.       Страшно снова поднимать на неё глаза, если это можно назвать страхом: Кассандра — притягательный, опасный обрыв у высокой скалы, с которого хочется сброситься. Ужас не делает её менее желанной.       Ведьма проводит пальцами по его шее, скользя холодными ногтями по змее, вьющейся вокруг — многие ведьмаки делают татуировки с ведьмовскими знаками, так как им не положены собственные. Но Кассандра уже знала: этот — настоящий.       Она знала, что он действительно станцевал.       — Красивое было зрелище, — усмехается. — Стесняешься себя? Жалеешь, что сжёг их в той церкви?       — Нет.       От станцевавших из ненависти не жди других ответов на такой вопрос. Она прекрасно это понимает. Какое-то время смотрит на него вот так, сверху. Как ведьма расчёта: желания, за которое готовы умирать, убивать… от таких тоже не жди раскаяния.       Он приподнимается на руках, целуя её в лоб, перечеркнутый знаком тернового венка. Этой ночью ему не нужно ни раскаяния за то, что она желала его смерти, ни жалости к себе — ничего, кроме неё самой. Пусть отступит, если ей станет противно. Пусть скривится. Лучше сейчас, прямо сейчас, пока ещё не стало слишком поздно.       — Одержимая монашка. Верно, бес скрутил её душу — она думает, что парень, поджигает храм, и горит, — Краус усмехается с такой лёгкостью, будто эти слова ничего не значат. Не делают больно. Он так хорошо притворяется, что и сам уже верит. — И каково это: флиртовать с тем, во что это отродье превратилось?        Обхватывает её тело руками, ожидая толчка, отвращения — может, она ещё не до конца поняла. Лучше насладиться моментом прежде, чем передумает.        — Как с бесом, что вселился в монашку, — Кассандра действительно перехватывает его руки и сжимает до боли. — Ты ждёшь от меня сантиментов? Драмы? Прекращай это дерьмо.       Затем резко отпускает, будто разочарованно. Поднимается, начиная снимать с себя верх — без него выглядит ещё хуже, со всеми этими ожогами, вздутыми венами на мышцах… он ни на миг не способен отвести взгляд.       — Забудь о том, кто ты. Если ты хочешь узнать себя… если ты хочешь узнать меня — забудь. Сейчас же.       Если бы её обнажённое тело можно было описать, этим словом стала бы «боль». Повсюду плохо зажившие ушибы, царапины от её бесконечных тренировок. Сечёные мышцы и убитый взгляд, больше подходившие заправским воинам, но всё это — с женственным, почти по-змеиному красивым лицом. Пройдясь по ней жадным взглядом, Краус останавливается именно на нём. Прекрасная грудь, изящная талия… не важно. Кассандра всегда презирала красоту. Признавала в себе только силу.       Он ощущает, как внутри загорается нечто буйное, от чего сразу становится жарко, но ни единая черта её тела не причастна к этому чувству целиком. Она сама. Сама, голая. Кассандра, что решила перед ним раздеться. Уже этого одного достаточно, чтобы — сию минуту — сойти с ума.       Краус поднимается, скидывая с себя верх так стремительно, будто время способно отобрать её. Немного страшно касаться губ, способных произнести заклинания, что могут изувечить — но только не сегодня. Не сейчас. Он отстраняется лишь когда чувствует на её щеке что-то мокрое.       — Тебе… грустно?       — Заткнись.       — Нас поймали прежде, чем мы добрались до твоего прошлого. Но ты ведь…       — Заткнись, блять, — она сжимает зубы, пристыженная. Злая. — Мне насрать, ясно? В этот миг их связь становится больше, чем интимной — она плачет, дрожит — Кассандра никогда такого себе не позволяла. Она действительно обнажена сейчас. Перед ним. Намеренно. От мысли об этом по телу проходят леденящие мурашки, и озарение накрывает его молниеносно: сегодня ей не нужна власть, она ищет другого.       Чего?..       Их тела опускаются обратно, переплетаясь так, будто хотят раствориться друг в друге, но этого всё ещё недостаточно. Кассандра, которая изматывает себя тренировками. Кассандра, которая не знает пощады. Которая пришла к нему, чтобы добиться этой близости, чтобы… он медленно, но уверенно обхватывает обеими руками её шею.       — Ты хочешь… боли?       Вопрос, который прозвучал бы абсурдно. Но не прозвучал. Она делает слабый кивок, всё ещё глядя на него влажными, по-прежнему непостижимо хладнокровными глазами.       — Насколько сильно?..       — Насколько сможешь.       Это много, чрезмерно много. Краус всё ещё держит её одной рукой, другой скользнув к кистям и накладывая её ладони себе на шею. Теперь они оба готовы: если грань будет пересечена и кто-то не сможет продолжить, это сразу почувствует на горле второй. Так будет лучше.       — Ведьмы не умирают от удушения, Краус…       Он не даёт ей договорить — спустя несколько минут они оба уже не знают иного мира, кроме мира без дыхания. Тела, так и не привыкшие к ведьмовской участи, содрогаются, стараясь сохранить хотя бы один глоток… он чувствует её так близко здесь, наверху. И там, внизу. Начинает двигаться, хотя ткань штанов довольно грубая — она дразнящей преградой натягивается между ним и ней, причиняя дискомфорт обоим. Он сдаётся первым, ослабив руки.       — Не щади меня, — Кассандра вновь усмехается, теперь пошло переводя взгляд вниз. — И сними с себя эту дрянь.       Она так и не убрала рук с горла. Немного мутнеет в глазах, но на тренировках бывало и хуже — Краус с азартом позволяет ей душить себя дальше, дрожащими руками снимая штаны. Она брезгливым движением откидывает их подальше.       Стоит пальцам ослабнуть, как что-то демоническое вновь охватывает его, заставляя грубо держать её руками и ласкать повсюду, не спрашивая разрешения. Останавливается между ног, бросая короткий взгляд наверх. Будь она против, это стало бы большей пыткой, чем недавнее удушение.       Холодная рука с длинными пальцами и окрашенными в чёрный ногтями сжимается на его волосах. Боль от рывка подскажет, если он сделает это неправильно. Краус в одно мгновение сливается с пульсирующей и горячей плотью, лишённой той сдержанности, что так присуща лицу Кассандры. Остаться здесь хочется навечно. Но она нетерпеливо оттягивает его оттуда уже спустя несколько вздохов:       — Хороший мальчик.       Не дожидаясь новых указаний, он проникает внутрь пальцами, оставляя большой на поверхности — внутри настоящий огонь. Она повторяет за ним, словно отражение.       — Мы оба станцевали, — неожиданно произносит, будто и вовсе не смущённая происходящим. — Другим ведьмакам, посвящённым из отшельников, не понять, что это. Я не чувствую себя живой больше. Не нужно нежности… Забудь о Краусе и Кассандре. Кроме их трупов, у нас ничего от них нет. Здесь только ты. И я.       Тянется и целует его теперь сама. Кусает за язык, затем спускается, вонзаясь зубами в шею так, что он не сдерживает звука, когда вниз по горлу сбегает обжигающая струя. Расцарапывает её спину ногтями. Что-то в её словах играет на струнах сознания, заставляя всё ревностнее сближаться до тех пор, пока стыд не покидает его окончательно. С силой отняв кисть, устраивает её ногу у себя на бедре, соприкасаясь сгорающим от желания местом, по-животному инстинктивно подбирая позу. Не беспокоясь ни о чём, кроме удовольствия. Кровь из укусов и царапин стекает по торсу, образуя длинные красные полосы на бледных телах. Те двигаются в такт, словно повинуясь самому древнему и архаичному ритму всего живого. Бесстрашного. Бесстыдного. За чертой этих ощущений исчезает всё — даже то, насколько странно сейчас это выглядит. Она бродит дрожащими пальцами по его груди… её взгляд, такой живой. Самые последние несколько мгновений кажутся бесконечными.       Для неё они настают раньше — издаёт первый и последний стон, похожий на жалостный всхлип — затем смолкает, содрогаясь. Этот звук провоцирует сильнее, чем всё, что она могла бы сказать.       Откровение. Танец, смерть, любовь к боли… слишком много общего. Сейчас Краус не жалеет даже о том, что не во всём отличается от неё физически. Единство, не доступное прочим. Идентичность.       Он падает рядом, вытягиваясь на траве и больше не прикасаясь к её телу. Волны тяжёлого дыхания замирают в воздухе, растворяясь в ночном холоде привычного леса.       — Никому ни слова, — шепчет с надрывом, — о том, что я плакала.       — Конечно.       — Я серьёзно.       — Да, никому.       Плевать, куда приведёт это дальше, плевать, если ей не захочется даже разговаривать с ним завтра. Краус знал: Богов бессмысленно удерживать. Как ни молись. Они не принадлежат тебе.       Иногда случайный, дьявольский пожар на одну короткую ночь — всё, что действительно нужно.