Две минуты до полуночи

В машине Геральта оружия столько, что хватит на ограбление Банка Америки, захват небольшого государства и съемку нескольких боевиков — малобюджетных, конечно, потому что грабить банки Геральт пока отказывается. Они едут по очередному пустынному шоссе, ведущему в очередное никуда, и Лютик не может сказать, были ли они здесь раньше, потому что все эти дороги выглядят практически одинаковыми. Геральт вырубает радио, когда Лютик начинает громко подпевать всем песням подряд; Геральт что-то невнятно бурчит себе под нос, когда Лютик начинает перебирать гитарные струны; Геральт кидает на него злобные косые взгляды, которые явно намекают не бесить человека с таким количеством пушек в машине. Лютик не обращает внимания. Если Геральт еще не всадил в него пулю и не перерезал глотку мечом ни разу за те полгода, что Лютик тусуется рядом с ним, то уже и не станет. Геральт бормочет настолько невнятно, что его попутчик сомневается, есть ли в этом ворчании вообще какие-то слова, или это Геральт так, для приличия, чтобы репутацию поддерживать. Лютик глупо шутит, и Геральт внезапно смеется, откинув голову. И, кажется, сам этому удивляется, качая головой со странным выражением лица и почти незаметной, призрачной, но до боли искренней улыбкой. Лютик смотрит на него во все глаза, едва дыша, и в его груди начинает отсчет часовой механизм. Двенадцать минут до полуночи.

***

Геральт молчит дольше обычного, хмурится сильнее, хмыкает резче и мрачнее, сжимает руль крепче. Геральт зол, раздражен, их наебали с заказом, у них почти не осталось денег, бензина и еды, у ведьмака куртка разодрана в клочья, у Лютика рассечена щека. — Если останется шрам, — притворно оптимистично говорит Лютик, чтобы хоть как-то отвлечь Геральта, и почти вздрагивает от отчаянной фальши в собственном голосе, — как думаешь, он будет нравиться девушкам? Я слышал… — Завали ебало, — почти что рычит Геральт, не отрывая взгляд от дороги, пальцы вцепляются в руль с такой силой, что костяшки белеют. Лютик на мгновение затыкается, смотрит на Геральта: грязные спутанные волосы, футболка с полустершимся логотипом какой-то рок-группы, лицо забрызгано кровью и искажено гримасой бессильной злости на всех сразу. Лютик думает, что лучше Геральт сорвется на нем сейчас, чем будет ходить в мрачной фрустрации всю следующую неделю. Тишина давит на легкие, мешает дышать. Лютик кусает губы, как неуверенный подросток, вздыхает. Тянется за гитарой. — Я попросил тебя за… — начинает Геральт, и Лютик неожиданно резко перебивает: — Так я и молчу. Прикрывает глаза, прогоняя глупую детскую обиду, перебирает пальцами струны, осторожно формирует мелодию. В золотистых глазах раздражение постепенно замещается удивлением и узнаванием. — Тебе нравятся Scorpions, — Лютик не может удержаться, — Я запомнил. — Лучше бы ты запомнил, что я просил тебя заткнуться. Вопреки словам, уголок губ Геральта поднимается, янтарный взгляд становится мягче, больше не искрит опасным электричеством. Сердце музыканта пропускает удар. Десять минут до полуночи.

***

В Чикаго холодно и ветрено, Лютик фыркает и отплевывается от мокрого снега, и вслух мечтает о горячем кофе с маршмэллоу, шоколадной крошкой, взбитыми сливками и орехово-шоколадным сиропом. Геральт идет чуть впереди, хмыкает едва слышно, как будто Лютик сам не знает, что такой кофе и их финансовое положение пока далеки, как северный и южный полюса (и холодно в Чикаго примерно так же!), но дайте человеку помечтать. Геральт всего на пару шагов опережает Лютика и теперь уже совершенно неубедительно делает вид, что не будет ждать, если тот отстанет. Лютик не хочет делать вид, что верит. Не хочет делать вид, что не видит, как Геральт смотрит на него в полутьме мотелей, когда они сталкиваются непозволительно близко у двери в их номер, и Лютик может только завороженно смотреть на ведьмака снизу вверх и стараться не шевелиться, не дышать так сбито, не испортить все неосторожным касанием. Не хочет делать вид, что они спят в одном номере с одной кроватью только потому что так дешевле — потому что иногда у них есть деньги, и в эти дни они усиленно придумывают поводы и отговорки, убеждая друг друга (Лютик с легкой горечью думает, что на самом деле они оба убеждают Геральта), что деньги все равно нужно экономить, поэтому лучше пока поспать вместе. Не хочет делать вид, что Геральт для него не больше чем друг. Но ведь сам Геральт и на друга не соглашается, бурчит что-то о том, что они не друзья и какого черта он привязался в нему, Большому Страшному Ведьмаку, С Которым Очень Опасно И Так Далее. Лютик хочет большего. Геральт, кажется, не хочет вообще ничего. Только эта его незаметная остальным улыбка, когда Лютик поет, то, как при малейшем намеке на опасность он инстинктивно закрывает собой Лютика, только все эти мелочи позволяют хоть немного надеяться, что Геральт тоже что-то чувствует к нему. Надежда увядает от каждого небрежного «заткнись», и распускается заново от очередной тихой улыбки в его сторону. Надежда оплетает его ребра упрямым шиповником, впивается острыми, как мечи ведьмака, шипами в его взрывоопасное сердце, и Лютик молится, чтобы Геральта не задело ударной волной. Цифры на Часах Судного дня неумолимо тают. Семь минут до полуночи.

***

Лютик сидит в номере и по-детски дуется: на погоду, из-за которой он так неудачно поскользнулся, растянув запястье, на Геральта, который свалил без него на заказ, и наверняка ничего не расскажет, когда вернется, на Плотву, которой обязательно нужно было сломаться в холодном Чикаго, на дорогой кофе, и на весь ужасный жестокий мир, полный страданий, горя и противного мокрого снега. Писать левой рукой неудобно, и Лютик швыряет свои неразборчивые каракули через весь номер и падает на жесткую кровать. Может, Геральт скоро придет, а может, ему придется еще три дня уныло переключать музыкальные каналы. Геральт снова оставил мобильник в номере, дерьмовая привычка — Лютик вспоминает тот случай, когда Геральт уехал выполнять заказ в соседний квартал, а объявился неделю спустя в Оклахоме — в трех штатах от Лютика. И телефон тогда тоже валялся в номере вместе с ним. А сейчас Лютику только и остается, что уныло щелкать пультом и молиться всем богам, чтобы Геральт вернулся раньше, чем у него закончатся деньги — он не может играть на гитаре с растяжением, в номере скучно, на улице холодно, и вообще все катится ко всем чертям, а еще, кажется, он немного простыл. И потерял в метро любимый шарф. Минуты тянутся неумолимо долго, Геральта нет так давно, что часовая бомба в его груди практически теряет надежду, и Лютик почти что физически чувствует, как Геральт отдаляется от него. Девять минут до полуночи.

***

Лютик просыпается в половине четвертого утра от того, что хлопает дверь. — Мпфхмф? — пока он сонно моргает, трет глаза рукой и тянется к лампе на прикроватном столике, ему уже могли бы трижды перерезать глотку, и напоминание об этом ясно читается в глазах Геральта. — А, это ты, — Лютик старается улыбнуться ему максимально очаровательно (настолько вообще можно очаровательно улыбнуться чуваку в порванной, измазанной кровью и слизью одежде, который ворвался в полчетвертого утра в номер мотеля). Геральт отвечает чем-то между вздохом и хмыканьем, качает головой и уходит в душ. — Я же говорил тебе всегда держать при себе оружие, — приглушенно доносится из ванной. — Эм, — Лютик бестолково улыбается, — Твой пистолет под подушкой. — И какой от него толк, если ты не сможешь вовремя им воспользоваться? Он пожимает плечами. Человек, которой спит с мачете под подушкой, дурак все ночи, кроме одной, и Лютик устал слышать это. Допустим, Лютик дурак вообще все ночи, феерический долбоеб, но он же как-то дожил до двадцати одного года (и двадцать из них под его подушкой обычно вообще ничего не было!). У этого феерического долбоеба есть феноменальное везение и крайне очаровательная улыбка. И вечно спасающий его задницу ведьмак. Он сонно и не слишком вразумительно сообщает это двери в ванную. Геральт никак не отвечает на его тираду — но когда он вообще отвечает? — Мы уезжаем или я еще могу поспать? Эй, Геральт! — Лютику немного, совсем немного хочется швырнуть в чертову дверь телефоном, своим или Геральта, но дверь все-таки немного жалко. — Спи, — наконец раздается короткий ответ, а Лютик снова почти физически чувствует, как ведьмак за стеной закатывает глаза. Но Лютик просто рад, что он вернулся живым. Восемь минут до полуночи.

***

У Лютика все еще болит запястье, и он не может играть на гитаре; Геральт странно смотрит на него с водительского сидения, а Лютик щелкает кнопками магнитолы от безделья и болтает скорее по привычке, не особо думая, что говорит — и какая разница вообще, если он видит, что Геральт не слушает, только почему-то отвлеченно бросает на него эти странные взгляды и не говорит ничего.  — Сиди здесь, — говорит Геральт, останавливаясь возле кафе у заправки, — Я вернусь через пять минут, и только попробуй найти за это время проблемы на свою задницу. — Кто вообще может найти проблемы на свою задницу за пять минут, — бормочет Лютик, открывая дверь, — Я просто немного пройдусь, устал сидеть в машине весь день… Ой, черт. В следующие пять минут Лютик убеждается, что он, кажется, единственный долбоеб, который способен вляпаться в неприятности, стоит его ведьмаку отвернуться; а еще — что какой, черт возьми, смысл спать с пистолетом, мачете и хоть всем арсеналом армии США под подушкой, если все это в итоге остается в машине, пока он пытается договориться с не-самой-дружелюбной бандой байкеров в истории; а еще — что его ведьмаку хватит одного недовольного взгляда, чтобы огромные бородатые байкеры немедленно разбрелись по своим делам. — Мой герой, — Лютик расплывается в очаровательной улыбке и неловко разводит руками в длинных полосатых перчатках без пальцев. — Лютик. Пять минут, — рычит ведьмак, но Лютик не шатался бы рядом с ним целый год, если бы его можно было испугать грубым голосом, рычанием и маской вселенской заебанности. Геральт протягивает руку, и Лютик застывает. Потому что в руке — большой стаканчик с кофе, со взбитыми сливками сверху, с маршмэллоу, с шоколадной крошкой, пахнущий шоколадом и малиной. — У них не было орехового сиропа, — тихо объясняет Геральт, — Закончился. — Ох, — Лютик не может говорить, не может думать, у него в голове — что-то вроде синего экрана смерти, потому что Геральт, ведьмак, который не должен быть способен на чувства, который больше разговаривает с Плотвой, чем с Лютиком, только что купил ему чертов кофе. С маршмэллоу и взбитыми сливками. — Это капучино, — добавляет Геральт с ноткой неуверенности, — Без понятия, что это значит. — Спасибо, — Лютик знает, что у него скорее всего дрожит голос, и Геральт наверняка слышит тоже (они ведь целый год таскаются по Штатам в его старой тачке и спят в одном номере мотелей), но не говорит ничего. Кофе теплый и восхитительно сладкий, именно такой, о котором Лютик мечтал еще с Чикаго, и он надолго замолкает, задумчиво глядя в окно машины и боковым зрением ловя на себе странные взгляды Геральта. Четыре минуты до полуночи.

***

У Лютика внутри — чертова ядерная бомба, сломанная и оттого непредсказуемая, Часы Судного дня в ней стрелочные, а не электронные, и стрелки неровно дергаются, подолгу застывают на одном месте, отматывают время назад, затем снова двигаются вперед, медленно и неумолимо приближая весь мир Лютика к концу. Лютик думает, что такое конец, лежа в кровати в мотеле и слушая тихое дыхание Геральта рядом. Лютик задолбался пялиться в темный потолок, но он выспался днем в машине — большая ошибка, теперь у него не выйдет даже поиграть в игры на телефоне, Геральт спит с одним открытым глазом и обязательно проснется от света экрана и легкого звона кучи брелоков, которые Лютик навешал на свой мобильник, а затем он будет недовольно на него коситься всю ночь, и в итоге разбудит его в нечеловеческую рань, сообщая, что им нужно немедленно выезжать в очередное никуда. В общем, он просто не хочет мешать Геральту спать, так что осторожно вылезает из кровати и тихо одевается — и ой, блять, здесь был стул. — Куда ты собрался? Лютик любит сонный голос Геральта. Он хриплый, грубоватый, а еще какой-то невозможно искренний — доказательство его доверия к Лютику: «я не боюсь засыпать в твоем присутствии, я верю, что ты не причинишь мне вреда». У Лютика немного перехватывает дыхание. — Выйду на улицу на пару минут, покурю. Не могу уснуть. — Мхм. Лютик курит не то чтобы часто, ему вроде как нужны легкие для пения. Но ему двадцать один, родители уже несколько лет не нависают над плечом и не указывают, что ему делать (Лютик вообще сомневается, что они знают, где он; Лютик временами и сам не знает, где он), а то, что они всегда запрещали, до сих пор приносит какое-то странное удовольствие — рваные джинсы, сигареты в карманах, гитара, определенно незаконное количество пушек в машине, путешествия с ведьмаком, ремни с заклепками, футболки с рок-группами, черная подводка, бисексуальность, которую он давно уже задолбался скрывать. Легко быть смелым, когда за спиной стоит грозный древний ведьмак с двумя мечами и арсеналом в тачке. Очень, очень сложно быть смелым, если все, чего хочется — это нарушить гребаный статус-кво по отношению к этому ведьмаку. Лютик выдыхает дым в прохладный ночной воздух и ставит одну ногу на предусмотрительно взятый из номера скейт. Ему просто нужно немного свежего воздуха. — Как, блин, можно признаться в чувствах чуваку, у которого в каждом кармане по пушке? — раздосадованно бормочет он в пустоту улицы, — Какой вообще смысл? Он сам не знает, что обо мне думает, и скорее всего просто пошлет меня нахер. Ему никто не отвечает, но Лютик же, черт возьми, привык болтать без ответа, ага? — Не то чтобы я думаю, что он натурал, кто вообще может быть натуралом, прожив несколько сотен лет? Мне бы точно надоело. Скейт царапает колесами по асфальту, ветер треплет волосы, швыряет отросшую челку в лицо, ночные улицы пусты и безлюдны, и Лютика, как обычно, никто не слушает, но он же, блять, привык к этому, да? — Даже если я ему нравлюсь, он слишком упрямый тупица, чтобы признаться в этом даже самому себе, а меня это все достало, ясно? Он отчаянно хмурится, и от ветра немного щиплет глаза, или, может, это просто дорожная пыль, но какая к черту разница, он просто разгоняется на скейте сильнее. — Я пытался намекать! Я ему чертовы песни посвящал, что может быть очевиднее? Ебаная неоновая надпись у меня на лбу? Лютика никогда никто не слушает, никогда никто не отвечает, и ночные улицы крошечного городка издевательски молчат — господи, он даже не понимал, как же его достала вечная тишина. — Он вообще даже не… Лютик не успевает закончить: он разгоняется слишком сильно, застревая в своих мыслях, как в паутине, выкрикивая в насмешливую пустоту отдельные фразы, и реальность встречает его резким пропущенным поворотом и асфальтом у лица. — Ох, — он не поднимается сразу, просто лежит несколько секунд на земле, осознавая: больно, он упал, кажется, ничего не сломано, скейт в порядке, и он очень неловко приземлился на больное запястье, потому что он чертов неудачник. Лютик решает не вставать вообще, а переворачивается на спину и закуривает снова. — Не переедут, я на тротуаре, — говорит он, обращаясь куда-то в затянутое тучами небо, — А может, лучше бы и переехали. Он давно не суицидальный четырнадцатилетний подросток, он на самом деле не хочет умирать, но говорить так вошло в привычку настолько крепко, что выскоблить это из него можно разве что вместе со всей его личностью. Геральт только бросает на него раздраженные взгляды в ответ, а Лютик даже контролировать такие фразы не всегда может — доведены до автоматизма, вперемешку с насмешливо-ироничными интонациями и кривой улыбкой, и он уже сам не знает, шутит ли, и имеет ли это вообще какое-то значение. Наверное, нет. Его все равно никто никогда не слушает. Наверное, он вполне может прокричать Геральту о своих чувствах прямо в лицо, и Геральт хмыкнет и даже не станет притворяться, что слушал его. Лютик столько раз пел баллады о нем, глядя на него с другого конца какого-нибудь бара, столько раз сплетал слова и мелодию в поэтичные признания в любви, все меньше и меньше пытаясь завуалировать очевидное, все ярче выделяя свои эмоции, так, что нужно было быть слепым, чтобы не заметить, но Геральт даже не смотрел на него. Геральт даже не слушал, и Лютик уходил из баров со случайными девушками и парнями, проводил ночи в номерах мотелей и чужих квартирах, эй, двадцать первый век, всем плевать, а ему всего двадцать один — время прокуренных комнат и бесчувственного пьяного секса с незнакомцами. Только он все равно в итоге возвращался к Геральту в их номер, и это чувствовалось как возвращение домой. Это было самое близкое к дому, что Лютик когда-либо ощущал. Геральт был самым близким к дому, что Лютик когда-либо… Он не хочет заканчивать эту мысль, он лежит на тротуаре в четыре утра и курит, пялясь в холодное светлеющее небо, как невыносимый неудачник, и нужно вставать, подбирать свой скейт и ехать обратно. Ехать домой. Когда он возвращается к мотелю, сквозь облака пробивается рассвет, и стрелки часов в его грудной клетке снова меняют положение. Три с половиной минуты до полуночи. Лютик устал.

***

Лютик устал кричать со сцены о своих чувствах к ведьмаку, у Геральта каменное лицо и, говорят, вообще нет сердца, Геральт пьет свой виски за столом в самом темном углу, а Лютик перебирает струны и срывает голос, но надежду достучаться все никак не может выжечь, вытравить, выскоблить из себя. Девушки за барной стойкой улыбаются ему, парень в узких джинсах будто бы случайно сталкивается с ним в толпе, Лютику нравится внимание, но он только качает головой в безмолвном извинении и направляется к столу ведьмака. Каждый чертов раз. Потому что часовая бомба на месте его сердца говорит, что это его место. И Геральт никогда ничего ему не говорит, только уголок губ поднимается едва заметно, и они уходят вместе все чаще, и надежда у Лютика между ребрами становится чуть более пуленепробиваемой с каждым разом. Стрелки трепещут. Три минуты до полуночи.

***

У Лютика за ребрами — ядерная взрывчатка, атомная бомба с таймером, что отсчитывает секунды и дни до катастрофы, и он физически чувствует время, утекающее с каждым ударом сердца, больше ему не принадлежащего. У Лютика за ребрами, слева — Часы Судного дня, и катастрофа неминуема. А Лютик сам — ходячая катастрофа, перчатки без пальцев, рваные джинсы, яркие значки на джинсовках, солнечные улыбки, стихи в тетрадях в клеточку, крашеные пряди в волосах, скейт, на котором он почти не умеет ездить, диски с панк-роком в машине Геральта. Лютик — выдуманное детское имя и гитара за плечами, полароидные фотографии, подведенные глаза, нескончаемая болтовня, вечное влипание в неприятности и привлечение внимания. У Лютика в груди — Часы Судного дня, и тикают они в ритм дыхания Геральта из Ривии. И неминуемый конец их статуса-кво, в котором Геральт отрицает даже их дружбу, а Лютик просто слишком влюблен в Геральта, чтобы позволить себе его потерять, с каждой секундой приближается. Две минуты пятьдесят восемь секунд до полуночи. Лютик чувствует сквозь сон, как Геральт делает музыку тише, но не выключает совсем, помня о том, что Лютик не любит спать в тишине, и стрелки двигаются. Две минуты тридцать шесть секунд до полуночи. Геральт на последние деньги покупает ему струны для гитары взамен порванных, и они ночуют в машине, это чертовски неудобно, но Лютик почему-то неприлично счастлив; они завтракают сухой лапшой быстрого приготовления, а на следующий день он делает все, чтобы заработать на станции метро достаточно, чтобы хватило на номер в мотеле и ужин. Геральт улыбается ему уголками губ, и стрелки двигаются. Две минуты одиннадцать секунд до полуночи. Лютик ловит взгляд Геральта на себе во время выступления, и хотя ведьмак тут же отворачивается, стрелки двигаются. Две минуты до полуночи.

***

В Америке полно криптидов, придурковатых подростков, вызывающих черт знает что, маленьких городков, ведущих в никуда дорог и кафешек, появляющихся из ниоткуда и исчезающих, стоит отвести взгляд. Лютик пишет о перекрестках и полевых цветах, о сне на пассажирском сидении и обманчивых отражениях в зеркале заднего вида, о реве мотора, о мечах и пушках в руках ведьмака, о немногословных ответах, янтарных глазах и обветренных губах, завтраках в придорожных забегаловках, запахе бензина и тусклом неоне вывесок мотелей. Лютик не решается петь и половину написанного, слишком очевидно, слишком громко, явно, эмоционально. Хотеть большего слишком страшно, во снах Геральт смотрит разочарованно и отвечает отказом, а в реальности все чаще кажется, что на самом деле слушает Лютика, только взгляд отводит, стоит Лютику заметить. Возможно, Лютику просто кажется. Возможно, это игра света, магнитные бури, странные зелья в старинных флаконах и пластиковых бутыльках из-под антисептика, обман зрения, погода, излучение от телевизоров и мобильных телефонов, инопланетяне и влияние чудовищ из кукурузных полей. Лютик уже ни в чем не уверен. Только сквозь сон чувствует, как Геральт одной рукой достает одеяло с заднего сидения и укрывает его, снова уснувшего в машине. Одна минута до полуночи.

***

Свет в мотеле совсем немного слишком тусклый, коридоры совсем немного слишком узкие, и они совсем немного слишком пьяные — еще не в хлам, но сильнее, чем рассчитывали, и Лютику очень тепло и весело. Его слегка шатает, но привычного алкогольного тумана нет, он воспринимает все невероятно точно, остро, ясно, как будто у него в голове внезапно настроили резкость, и теперь объектив захватывает то, чего раньше не было видно. Темный коридор мотеля и светлые пряди волос Геральта в невероятной близости от его лица. Чужое тихое дыхание, настолько привычное, что кажется дополнением к его собственному. Едва заметную, но больше не скрываемую улыбку. Тихо и остро. Они немного пьяны, всего лишь слегка сильнее, чем рассчитывали, и они одновременно тянутся к замку и роняют ключи, сталкиваясь руками; это почему-то смешно, это очень глупо, и нужно рассмеяться, отпереть дверь и лечь спать — но почему-то они замирают, неосознанно задерживают дыхание, почему-то они очень близко друг к другу в плохо освещенном коридоре мотеля, и все вокруг Лютика расплывается, оставляя фокус только на Геральте. А у Лютика за ребрами, слева — часовая бомба, и стрелки несутся к полуночи, будто намагниченные, ускоренное дыхание и расширенные зрачки. Впервые в жизни Лютик не знает, что сказать. Впервые за все время, что он знает Геральта, тот кажется зачарованным, зацикленным, плохо соображающим, и Лютик знает, что они выпили не настолько много, чтобы не понимать, что делают. Они оба знают. Нужно было выпить больше, чтобы это было оправданием, думает Лютик, а потом Геральт наклоняется совсем немного ближе, и Лютик не думает больше ничего. Воздух ясный, резкий: здесь и сейчас, все или ничего, оправдания и предосторожности тают с каждым выдохом, и стрелки наконец останавливаются. И Часы Судного дня бьют полночь. Они сталкиваются губами, у неминуемой катастрофы вкус виски и идиотских цветных коктейлей, которые предпочитает Лютик, конец света в неловко открытом дверном проеме в номер мотеля, и Лютик чувствует одновременно неверие, что это на самом деле происходит, и кристально ясную уверенность, что рано или поздно это все равно бы случилось. У Геральта обветренные жесткие губы, и кажется, что он очень давно не целовался, Лютик думает об этом мельком, а затем переключается: светлые волосы, грубая ткань одежды, кожаная куртка, медальон на шее, собственная челка надоедливо лезет Лютику в глаза, Геральт убирает ее простым движением. Конец света в одноместном номере мотеля, и кровать шаблонно скрипит, но кому, черт возьми, не плевать?

***

— А постапокалиптический мир не так уж плох, — сонно говорит Лютик с утра. Во взгляде Геральта отчетливо читается «о чем, блять, ты говоришь?», будто он пропустил весь этот конец света, взрыв сотни ядерных бомб в грудной клетке Лютика, будто прикрутил всю громкость апокалипсиса на минимум, чтобы не мешала. Но наверное, у Лютика просто слишком сложное и метафорическое восприятие мира, а объяснять кому-то о Часах Судного дня у него за ребрами сразу после пробуждения откровенно лень. — Собирайся. У нас заказ в Аризоне, — вздыхает Геральт, — Поешь по дороге. — Хлопья еще остались? — невнятно спрашивает Лютик. Вылезать из-под теплого одеяла в реальный мир отчаянно не хочется, даже если это новое «у нас» веет тщательно скрытым ото всех, кроме Лютика, теплом. Геральт утвердительно хмыкает, методично и размеренно собирая вещи. Мир после катастрофы слепит Лютику глаза солнечным светом, когда он ест хлопья всухомятку, звучит аккордами панк-рока из магнитолы, когда Геральт все-таки выгоняет его из кровати в душ и затем в машину, зависает перламутровой пылью над дорогой, ведущей в очередное никуда. И сердце Лютика наконец-то на своем месте.