Потерянные

      Однажды это безобразие облачится в ностальгию и станет чем-то неплохим, но сегодня я собираюсь ныть и жаловаться. Кошмар закончится, но ощущение придушенности сохранится надолго. Едкий осадок сотрется в пепел, и останется где-то позади и под ногами. Анни сидела на кровати и слушала причитания меня и Ханны.       Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы потерялись, а затем вполне себе благополучно, как я понимаю теперь, нашлись, однако ни меня, ни Ханну не покидало желание в очередной раз пересказать эту историю. На следующий день после возвращения нам сообщили о том, что наши ряды слегка поредели: Франц ходил пришибленный, косился на белеющие вдалеке вершины и сглатывал. Невооруженным глазом было видно, что что-то произошло, но я не решалась подойти и спросить, слова сами собой вставали поперек горла. Чуть позже от Ханны я узнала, что в горах навсегда остался его приятель Абрахам, которого я, признаться, в лицо не помнила. Тело Абрахама не было найдено ни на следующий день, ни позже, когда снег уже сошел.       Отсутствие Абрахама ни капли не сказалось ни на мне, ни на Анни, которая, узнав о его исчезновении, лишь пожала плечами. «Ты думаешь, о нас кто-то вспомнит?» — тогда спросила она, и я вынуждена была согласиться.       В тот вечер Ханна, впечатлительная особа, склонная преувеличивать абсолютно все, рассказывала какую-то совершенно невероятную историю, настоящую катастрофу, согласно которой горы чуть ли не обрушились, а мы, едва живые, выбрались не иначе как с благословения всех стен, богов, подтягивая за собой обмороженные конечности.       — Какой кошмар, — скупо заметила Анни, расчесывая волосы. По кровати валялись обрезки прядей, челка теперь была шире, а волосы перестали покрывать плечи. Резала Анни, точнее пилила, ножом и на глаз, но получалось у нее на удивление хорошо. — Бедняжки.       — Жаль тебя там не было, — сказала я, и брови Анни поползли вверх. Поймав вопросительный взгляд Ханны и Мины, я продолжила: — Ну, ты бы нас наверняка спасла.       — Не дождешься, — фыркнула она, сдержав улыбку, и я боднула ее головой в плечо. Анни качнулась и взъерошила мои волосы.       — А за поцелуй?       — Ты эти игры на кого-нибудь другого оставь, — Анни быстро отвела взгляд и продолжила расчесывать волосы.       — А я, может, с тобой хочу, и мне никто другой не нужен, — неожиданно для нас троих захихикала Мина, а я вполне закономерно получила по лбу расческой.       Вообще, Мина уже было засыпала, поэтому мы говорили вполголоса, и все же ей удалось услышать нас; ее жизнерадостное пробуждение продлилось недолго: она отвернулась к стене, и практически сразу до нас донеслось посапывание. Ханна тоже уже покачивалась, медленно моргая и кивая головой, как неваляшка. Изловчишись, я забрала у Анни расческу, перекинула всклокоченную незамысловатой стрижкой гриву ей на спину, и принялась чесать. Волосы мягко касались моих рук, скользя и щекоча, мягкие и холодные. Анни не шевелилась, но отчего-то у меня было стойкое ощущение, что ледяные глаза, если могли бы, провернулись в орбитах и уставились во внутрь, сквозь голову на меня. Ханна слезла с кровати Анни и перебралась в свою, и совсем скоро мы услышали, как сопение Ханны слилось с храпом Мины.       — И все-таки жаль, что тебя там не было, без шуток.       — Почему? Вы Армина подобрали, он от нашей группы отбился, так что это нашей группе понадобилась помощь.       Я подалась ближе, не прекращая накручивать пряди на расческу, Анни вся напряглась, но не шелохнулась. Волосы, будто беспокоясь, зашевелилась в моих пальцах, змееныши.       — Мы нашли Челюсти, — мой нос почти касался ее шеи. Пахло от нее чем-то кисловато-приторным. Я говорила едва слышно, но повисла такая тишина, что было ясно: она услышала.       — Кто «мы»?       — Мы видели вспышку, а потом встретили Кристу, она искала Имир. Имир мы не нашли, а потом встретились с Ханной.       — Кто «мы»? — волосы сбежали, пальцы запоздало сжали погустевший воздух.       — Там были я, Марко и Армин.       — Так, хочешь сказать, это Криста?       — Нет, Имир. Это она убила Марселя.       — Да? — спросила она спустя минуту молчания. — Понятно…       Понятно? Что, черт возьми, ей понятно? Даже не шелохнулась. Матрас поскрипывал, поднимая колючки остриженных волос, я отпрянула, и она развернулась, раздраженно стряхивая обрезанные волосы на пол. Глаза полыхнули, лед плавился в свете лампы.       — А доказательства есть?       Я даже слегка опешила.       — Ну, мы вспышку видели, можешь их спросить.       — И когда они видели вспышку… они видели и тебя, да? — теперь Анни подалась вперед, заглядывая куда-то внутрь из-под распушенной челки.       — Ну конечно видели, как иначе?       Губы Анни дернулись. Отчего-то вопрос ее засел в голове. Конечно, они видели и меня, и вспышку. К чем вообще такой вопрос? Можно увидеть вспышку и не увидеть меня? Анни ничего не сказала и снова замерла. Ее губы опять слегка дрогнул, плотно сомкнутые, они надежно хранили каждую мысль. И о чем она думала, задавая свой вопрос? Могут ли Армин и Марко подтвердить мое присутствие и зачем?       — Ну посмотрим…       Посмотрим.       Действительно посмотрим. Нужно подождать, еще пару лет, тогда все станет явно и ей, и Райнеру, и Берту. И остальным тоже. Я качнулась вперед, и она отвернулась, продолжив стряхивать волосы с матраса. Сердце стукнуло тяжелее обычного, просело в груди на пару сантиметров.       Да не поверила она тебе, все просто.       Вот так вот. Ждешь поддержки, питаешь какую-то, может быть, даже наивную надежду, и, естественно, она не оправдывается. Анни поджала губы и отвернулась. Который год знаем друг друга и все равно я продолжаю ждать поддержки. Она молчит, всегда молчит, а когда открывает рот… Лучше бы и дальше молчала. Глупо ли обижаться на человека за то, что тот не может поддержать? Просто от неумения.       Какая нелепость. Сидеть вместе на одном промятом подранном матрасе и ощущать собственную прозрачность. Смотрит куда-то насквозь, льдинки морозят стену за моей спиной, но не меня. И в груди саднит теплом, и голова неприятно гулкая. Анни почесала висок, кончик носа чуть дернулся, и я перешла на свою кровать. Разговор окончен. Ты же и сама не знаешь, верить мне или нет. Если не верите, почему оставили в живых? Слабость? Им было по 12, о какой слабости может идти речь? Ты говоришь со мной только когда я тебе нужна, но и сама не знаешь, нужна ли я тебе.       Какая глупость. Я почти взрослый человек и вот меня разняло на эту чепуху. Весеннее обострение. Я легла на спину. Брови и веки тяжеленные, а во лбу теплится, муреет боль. Зубы то и дело смыкались на мягкой плоти щеки. Да и кто я вообще? Я… Нет, определять себя через имя это глупость. Я это я. Не больше не меньше. Собственные сухие противно-теплые ладони накрыли лицо, я погрузилась в темноту, кружащуюся и уносящую куда-то вниз, вниз, на дно, за стены, в барсучью нору… Меня крутануло, и я провалилась.       Мне приснился Марсель. Безо всякого сомнения его портрет остался отпечатком в моем сознании на утро. Только чудной, нарисованный. Портрет оживал странно, безобразно медленно и плавно, вымученно и искусственно. Он таращился на меня, чуть покачивая головой. Таращился посреди необъятных просторов нетронутых человеком полей. Здесь не ступала нога человека, только титана. Ну и нас четверых. Ну то есть пятерых. Шестерых, если считать Имир. Имир… И все же моя привычка противопоставлять себя обществу однажды пагубно скажется на моем здоровье. Анни, Берт, Райнер, Я — случился бы этот союз, окажись я внутри стен тогда, два года назад? Да вряд ли. Из этой ловушки не выбраться, а потому остается только выбирать наиболее комфортный способ существования в ней с учетом всех обстоятельств.       Не то, чтобы мне часто что-то мерещилось в ночи, но каждый сон я отчетливо помню до сих пор, хоть и с сомнительными провалами. Марсель в них появлялся чаще, чем следовало бы человеку, которого я в глаза не видела, и тем не менее это был он. Коренастый мальчонка появлялся то тут, то там, среди деревьев и срубов, среди каменных домов Троста, выглядывал из барсучьей норы, лежал рядом в палатке, он никогда не говорил, но всегда улыбался, скаля кривые, щербатые зубы. Прочих лиц — Берта, Анни, Райнера или кого-то из кадетов — он обычно вытеснял, таращась пустоватыми и жадными глазами. Преследовал тут и там, но, приближаясь, ничего не совершал, только смотрел. Говорить с ним было бесполезно, бежать от него — тоже. Такие сны походили на мучение, выдраться из которого представлялось возможным только с чужой помощью.       — Ты болтаешь во сне, — Анни пнула меня в бок и тряхнула за плечи. Я села, и спину тут же пробрало холодом. Срубы, конечно, были деревянные и неплохо хранили тепло, но зимы внутри стен были суровыми, куда колючей и жестче, чем в Тросте. Одеяла ни черта не грели, я быстро легла обратно, перевернувшись на бок. Анни стояла рядом и таращилась на меня, уперев кулаки в бока. — Клянусь, однажды я задушу тебя подушкой.       — Лучше шею сверни, — хотелось вывернуться наизнанку.       Мина и Ханна еще дремали или делали вид, ежась по углам. Анни не подавала виду, кисловатость лица говорила лучше всяких слов. Забавно, но за два года я научилась различать в одном и том же скупом на эмоции выражении настоящие настроения. Берту, вроде как, тоже что-то удавалось, но его умозаключения были скорее интуитивные, Райнер же, не в силах ни понять, ни почувствовать, озадаченно чесал репу и склонял голову набок («Хочешь сказать, она рада? Ну охренеть» — «Райнер, она всегда рада отвесить тебе тумака»). Объяснения ему не помогали, напротив — делали только хуже, поскольку полученные знания Райнер пытался применить и в последующие разы, обычно безуспешно. Сейчас бы, пожевав нижнюю губу, он бы наверняка предположил, что Анни не в духе (гений психологии), сославшись на дергающиеся вправо-влево плотно сжатые губы и трепещущие крылья носа. Но Анни не моргала, а значит, Райнер был бы неправ.       — Пошли, я есть хочу, — меня снова толкнули. Анни отошла к двери домика, стащила со стула пальто и, натянув его, бросила в меня амуницию. Тренировок с УПМ практически не было, но форму носить нас обязали. О несочетаемости зимней формы и летней ходили шуточки, а городские поминали солдат Гарнизона, поднимаемых в зиму на стены на подъемниках. В Тросте мы такое видели, но потешным это зрелище было только первые пару раз. «Во дикари», — как-то раз сказала Анни, глядя на толпу под системой блоков и конструкцией, взгроможденной на стену.       В ремнях я перестала путаться еще до первого снега, точнее, начала различать ремни для ног. Озноб прошибал грудь и успокоился только когда я нырнула в пальто. Анни уже выстукивала какой-то нарочито бойкий мотив сапогом, ее черты были различимы во тьме комнаты, как свои собственные. Зимой без часов приходилось туго, но Анни умудрялась безошибочно определять время. Она окинула взглядом комнату, нахмурилась и, зыркнув в сторону Ханны и Мины захлопала дверью. Вьюга взвыла, прищемленная, вздыбила простыни и занавески, я сунула ноги в сапоги.       — Подъем! — рявкнула Анни, притаптывая ногой. Без пяти минут бригадир, честное слово.       Заметив движение по углам, Анни потопала на улицу. Я вылетела следом, спотыкаясь и путая пальцы в петлях пальто. Снег хрустел под ногами, от срубов тянулись стайки кадетов, проглатываемые дверьми столовой. Анни насупилась, повернувшись ко мне. Она была практически одного роста с сугробом под нашим окном (уборка территории также лежала на кадетах, Райнер уже успел сломать пару лопат, одна из которых была похоронена как раз в этом самом сугробе). Глаза-кристаллики сверкали, а кончик носа прятался в шарфе. По утрам в целях экономии свет не зажигали, поэтому окна желтели только в столовой.       Наш сруб стоял на окраине лагеря, поэтому снег был не особо убран. Анни трепетно относилась к чистоте крыльца, и каждый раз щетинилась, стоило Францу заглянуть, не отряхнув сапог. Райнер героически попытался очистить участок перед окном, подвиг окончился похоронами лопаты: залихватских рывков древко не выдержало. Впрочем, тропка была очищена и этого было достаточно. Гуськом мы тронулись, на полпути дверь позади нас скрипнула, Ханна и Мина тоже вышли.       Анни шла впереди, быстро перебирая ногами. Поодаль я заметила знакомую парочку, Райнер шел вразвалочку, Берт следовал за ним по пятам.       — Здоров, — крякнул Райнер, подняв руку в приветствии. — Чё как?       Анни проигнорировала его и, вздернув нос, прошла мимо. Берт тенью юркнул за спиной Райнера и вырос рядом с Анни. Райнер усмехнулся, наклонился ко мне и кивнул в сторону Анни:       — Что она, опять не в духе?       — Да нет, наверное, нормально все.       — Главное, чтоб Берт под раздачу не попал, — Райнер кивнул. — Ой-ой, аккуратнее, — он уперся ладонью в дверь над моей головой, и я нырнула под руку, проскальзывая в столовую.       Ханна и Мина тоже зашли, и Райнер отпустил дверь, потопав ногами, с сапог посыпался снег, превращавшийся в лужицы, подтекавшие под порог и половицы. Столовая уже наполнилась гулом и грохотом посуды, всюду сновали стучащие зубами и нервно одергивающие отвороты формы кадеты. Райнер занял очередь на раздаче, я встала рядом. Хмурый и длинный повар плеснул в плошку похлебку, черпнув из огромного чана. Анни и Берт пропали из виду, компания нарисовалась сама собой, мы вчетвером прошли к столу, где сидели Имир и Криста. Имир подняла глаза, потянула Кристу за локоть поближе к себе и процедила что-то на манер приветствия. Взгляд ее был направлен на Райнера, нам она кивнула.       — Доброе утро! — просияла Криста, взмахнув ложкой. Губы Имир закривились, и она вернулась к завтраку.       — Доброе-доброе, — Райнер сел рядом со мной, перешагнув через скамью. Хлеб был подозрительно влажным, я принюхалась, но сизо-зеленых пятен не заметила. — Как спалось?       — Без тебя-то уж точно отлично, — Имир придвинула свой кусок хлеба поближе к тарелке Кристы.       — Имир! — Криста нахмурилась, подвинув хлеб обратно. — Хорошо спалось, спасибо, что спросил. А у вас как, все хорошо?       — Я начала ценить наши матрасы и одеяла, — Мина просияла и тут же шмыгнула носом. — Но, кажется, я приболела.       Я повернула к ней голову, хлеб все-таки на вкус отдавал плесенью, глаза у Мины поблескивали, а рот был приоткрыт. Ханна сочувствующе поглядывала на подругу, придерживая ее за плечо. Райнер вздохнул и склонился над миской. Брови Имир поползли вверх, она придвинула Кристу поближе к себе, косясь на Мину.       — Может в медпункт сходишь? — предложила Криста, чуть поморщившись.       — Поем и пойду… — она шумно вдохнула и с усилием сглотнула.       — Говорила я тебе, шарф носить надо, но нет, нам же надо модничать, — забубнила Ханна.       Райнер распрямился, ложка громыхнула в опустевшей миске, и утер рот ладонью:       — Тебя проводить?       — Да тут недалеко, спасибо, — замотала головой Мина. Хвостики заметались по плечам. — Надеюсь, это просто насморк…       Надежда умирает последней, но сейчас ей надлежало бы умереть в зародыше. Мина изо всех сил делала вид, что с ней все хорошо, но каждая попытка с треском проваливалась. С каждым чихом и шмыганьем лицо Имир становилось все мрачнее, а Криста смещалась (все еще усилиями Имир) все ближе к краю скамьи. Сопли, судя по лицу Мины, были такой себе специей, но она со стоическим видом доела и вышла. Райнер все же пошел помогать, поспешил за Ханной и Миной, задев сапогом скамью и едва не растянувшись.       — Да уж, — вздохнула Имир. — Приятного всем аппетита и побольше болячек, — она отпустила Кристу и поменяла плошки. — Ешь давай, а то не вырастешь, — клацнула она зубами на немой вопрос Кристы.       Я взяла со стола оставленный Райнером кусок хлеба. Такой же на вкус.       — Надеюсь, ей позволят не участвовать в марафоне, а то совсем разболеется… — Криста не стала задавать лишних вопросов и продолжила есть. Имир отложила ложку и взяла плошку в руки.       — Какой марафон?       — Да у нас активность активности рознь, — Имир поднесла плошку к губам и хлебнула. — Тебе что, не понравился поход в горы? Могу в качестве разнообразия предложить тебе поход в горы. Или поход в горы. На крайний случай, если уж тебе ни одна из моих идей не нравится, можно устроить поход в горы! Еще поход в горы, как вариант. От титанов, походу, в горах прятаться будем. Что ж сигансийцы-то в горы не полезли, когда Мария пала? Не знаешь? Дураки поди!       — Душишь, — Криста покачала головой. — У них есть программа, нет ничего плохого в том…       — А хотя ты права, природа, красота, — притворно-мечтательно вздохнула Имир. — Бьюсь об заклад, у кого-то первый секс в горах будет. Ро-ман-ти-ка!       Криста поперхнулась и покосилась на Имир.       — А вообще, — Имир теперь обратилась ко мне, взмахнув плошкой. — Там объявление повесили, через пару дней марафон с нагрузками. Сколько-то там километров по снегу. По неубранному. Но я думаю, полоумный с лопатой справится.       Мы вроде бы сговорились молчать о сломанной лопате, но о мемориале каким-то образом уже разузнали. Я покосилась на соседний стол и тут же столкнулась глазами с Армином. Армин отпрянул, как ошпаренный. Имир тоже повернулась и мгновенно осклабилась:       — Подслушиваешь, белобрысик?       — Да нет, просто… Про марафон только сейчас услышал, — он оглянулся на Эрена, но Эрен чуть ли не носом уткнулся в плошку, было слышно чавканье.       — Опять в горы? — Микаса выросла прямо за спиной у Армина.       — Ну типа, не прям в горы, но почти.       — Как будто нам прошлого раза не хватило, — Микаса покосилась на Эрена и помотала головой. Эрен вытаращился в ответ и что-то пробубнил с набитым ртом.       — А там тоже на команды надо будет разбиваться или каждый сам за себя?       — Армин, вот за тобой когда титан по заснеженному бурелому побежит, ты на команду будешь рассчитывать или на себя самого? — Имир водрузила опустевшую тарелку Кристы в свою и отодвинула прочь, а затем вцепилась в плечо Кристы и подалась к ней. — Тебя это тоже касается, понятно?       — Вообще-то это ты меня там бросила, а им спасать пришлось, — ее пальчик ткнулся в меня, а затем в Армина. — Ребят, еще раз спасибо вам, — я невольно улыбнулась ей в ответ. В столовой было жарковато, несмотря на короткие порывы сквозняка, прорывающиеся с группками кадетов.       — Да чего уж там…       — А ты-то у нас, принцесса, все спасителей ждешь. Наверное, из снега тебя должен       был вытащить полоумный с лопатой, да?       Позади Армина послышался стук, Эрен шумно опустил миску и изогнулся, желая поучаствовать в разговоре. Микаса покосилась на него и фыркнула, на что Эрен тут же взъерошился:       — А я-то что сразу?       — Да ты-то что? А хотя… да, извини, надо было уточнить, — Имир смотрела на Микасу. — Я про Райнера.       — А с ним что?       — Микаса, у тебя дружок под камнем живет, ты хоть тормоши его иногда, — Имир потерла переносицу. — Ну или ты хоть рассказывай, — я вздрогнула, когда ее палец ткнулся в меня.       — Ну, в общем-то пару дней назад…       Рассказ мой был прост и незамысловат. После нашего похода снегу приумножилось и прибавилось чуть ли не втрое, а одно утро началось с прекрасной новости: двери и окна некоторых срубов оказались наглухо похоронены под толщей снега. Больше всех пострадал домишко Шадиса, стоявший поодаль от основного поселения (там жили и другие инструкторы, повара, специалисты по снаряжению и прочие). Более страшной тирады о том, как важно соблюдать чистоту в лагере и казармах, я в жизни не слышала, хоть мне что-то и подсказывало, что как только Разведкорпус представит своих действующих лиц, я сменю мнение. В тот же день нам вручили лопаты и велели чистить. Должна сказать, что нашу дверь тоже неплохо так завалило, Анни пришлось вылезать через окошко и подкапывать руками снаружи, пока я, Мина и Ханна таранили дверь плечами изнутри. Я вылетела на улицу и рухнула в сугроб, едва не утащив Анни за собой, но та успела вильнуть в сторону.       Чуть позже, когда раскопали и прочих, когда уже прошла тирада, нам вручили лопаты. Тяжело, жарко и безобразно долго. Анни с остервенением расчищала крыльцо, швыряя снег через плечо так, будто тот оскорбил ее. Мы с Миной и Ханной чистили участок перед крыльцом, Мина, по пояс в снегу, препиралась с Ханной по поводу шарфа (стоит положить, тогда она и простудилась), а я втаптывала снег в землю и шпыняла небольшие льдинки.       — Засыпало, бедолаги? А у нас почти чисто было, — я не заметила, когда появился Райнер, но, когда подняла глаза, он стоял рядом, опираясь на древко, и всем своим видом демонстрировал скуку («Мать не била в детстве, вот и придуривается», — обычно говорила Анни). — Что, устала?       Я прекратила ковырять лопатой обледеневший ком снега и подняла глаза на него. Райнер помахал Мине и Ханне и снова взглянул на меня. Янтарные глаза выглядели совсем желтыми, отражая слепящую белизну снега. Лукавый прищур поддел.       — А ты что, не устал?       — Ни капельки! — и хмыкнул, услышав тяжелый вздох Анни.       — Так, может, поможешь? — я чуть склонила голову набок, подражая ему, но не скалясь. Райнер улыбнулся еще шире и закинул лопату на плечо. В Кадетском корпусе паясничать он стал гораздо чаще, что, по мнению Анни, делало его совершенно невыносимым. Возможно, Марсель поступил бы так же на его месте.       Покрутив лопату так и сяк, он приступился к наполовину расковырянному сугробу. Я отошла на пару шагов в сторону, поднявшись на две ступени. Анни тоже прекратила уборку и, обняв лопату, утерла пот со лба.       — Ого, ты заставила его работать, — она хлопнула меня по плечу. — Невероятно.       Я сжала древко лопаты, торопливо спихнув кочку снега со ступенек. Райнер взмахивал лопатой так, будто косил или пытался взлететь. Черпая снег в непомерных объемах, он косился на нас и снова врезал лопату почти в самую землю, тулейка жалобно поскрипывала. Анни наблюдала, обняв лопату и встав рядом со мной. Ее молчание было хуже всяких слов, но Райнеру сейчас будто бы и не было дела до ее скептически приподнятых бровей и холодного прищура. Жар потихоньку отпускал, от холода ноздри слипались, а глаза были болезненно сухими. Подвьюживало, Анни начала переминаться с ноги на ногу.       — Дурень, ты лопату сломаешь, понемногу набирать надо, — прошипела она.       — Ой да ладно тебе, — Райнер только отмахнулся и снова наклонился над сугробом.       — А ты где Бертольдта посеял? — поинтересовалась Ханна, на мгновение прекратив препираться с Миной.       — А? — лоб Райнера заметно покраснел, а прилипшие ко лбу крохотные сосульки волос казались соломенными.       — Берт где? — повторила я. Ханна же что-то быстро пробормотала про Франца и скрылась за соседним срубом. Мина осталась стоять с видом победителя.       — Он там снег чистит, — махнул рукой Райнер. — С ним рыжий тип какой-то и Сэмьюэль. А что?       — Что ж ты его одного бросил? — лопата Анни лязгнула, задев ступень.       — А что он, маленький что ли? Сам не разберется?       — А мы тоже не маленькие, — лопата Анни снова лязгнула, в этот момент мы встретились с Райнером глазами, и он с другом подавил смешок.       Мина, тоже не велика ростом, надулась. Райнер вздохнул и надавил на черенок, тут раздался треск, и он рухнул в снег. Анни не сдержала смешка. Он не ушибся, но зашипел, стряхивая с бровей и лица мгновенно расстаявший снег. Я помогла ему подняться, Райнер начал отряхивать руки. Обломанный черенок лежал под ним, а полотно так и осталось в снегу. Райнер выругался.       — Чем смог, тем и помог… — отозвалась Анни.       — Что делать будем? — я смахнула снег с его лица. Райнер поднял черенок и тупо уставился на обломки.       — Думаю, до потепления никто не хватится, — недолго думая, Райнер просунул древко под дом и присыпал полотно снегом. Встревоженный им сугроб был подле крыльца и представлял собой счищенный Анни со ступенек снег.       Ханна вернулась с Францем аккурат, когда похороны лопаты со всеми почестями были окончены, но свидетелями они тоже стали.       — Земля тебе металлом, лопата, ты не пережила взаимодействия с Райнером, мы пока держимся, — Анни постучала себя кулаком в грудь, а затем как ни в чем ни бывало вернулась к чистке крыльца.       Райнер заворчал, насупился, в последний раз попытался вытянуть полотно, но оно застряло наглухо. Нетерпеливо постучав ногой, Райнер обошел сугроб кругом, скрестил руки, покачал головой, потянулся за моей лопатой, но я сделала пару шагов в сторону. Одна лопата может и останется незамеченной, но две… Янтарики посверкивали. Райнер постоял, помолчал и с позором удалился.       Услышав мой рассказ, Эрен прикусил губу и виновато покосился на Микасу.       — У нас похожая история, — заметила Микаса.       — Надо мемориал будет сделать, — Имир хмыкнула и поднялась из-за стола. — Ну, дамы и господа, приятно с вами было иметь дело. А то уже рассвет скоро, а мы еще ни одной лопаты не сломали!

***

      Обещанный марафон состоялся, а Мина окончательно разболелась. Сквозь поток слов о ее бесполезности как солдата и рекомендаций отправиться обрабатывать поля, ей позволили остаться в лагере. Имир была права, ехидничая на счет разнообразия идей тренировок: нас нагрузили донельзя и отправили на заснеженные дороги бегом. Табун кадетов рысцой двинулся по установленному маршруту. Бегать в зимней форме было тяжело: ноги путались в полах и увязали в снегу, а тяжеленный рюкзак панцирем намертво накрыл спину. Поверх него навешивали пару-тройку тюков, беспощадно лупивших куда ни попадя. Набивали рюкзаки чем ни попадя, но нас заверяли, что все тряпки, одеяла и инструменты посчитаны, чтобы никто ни в коем разе не помыслил оставить что-то в нетронутых сугробах.       Начала я в группе с Анни и Ханной, но вскоре Анни, проскочив между кадетами, скрылась за поворотом, а Ханна довольно быстро запыхалась. Жарко стало практически сразу, спину жгло, а плечи невольно опускались.       — Ну-ну, куда ты помчала, а? — перейдя на шаг со мной поравнялась Имир. Впереди в нескольких метрах бежала Криста. — Интересно, а она понимает, что за нами только через пару километров следить начнут?       Я вытянула шею, распрямилась, оглядывая нашу толпу, но никого на лошадях, ни Шадиса поблизости не было. Впрочем, это вовсе не значило, что их нет поблизости. Имир же, судя по равнодушному лицу, было откровенно скучно. Она повернула голову ко мне, и тонкие брови поползли вверх:       — Что?       Я мотнула головой, и Имир скривилась, а затем снова уставилась на миниатюрную фигурку Кристы (по правде говоря рюкзак практически полностью загораживал ее) и вздохнула.       — Ну вот и для чего она пыжится? — снова вздохнула Имир. — Тебя тоже касается, — ее локоть коснулся моей руки.       — Да… не знаю… — в боку уже начинало колоть, но Имир дернула меня за локоть вынуждая перейти на шаг.       — Вот нападет на тебя титан, ты побежишь?       — Ну не стоять же на месте, — Имир закивала, чуть надув губы. Веснушки запрыгали по лицу.       — Согласна. Но ты ведь, наверное, выберешь самый труднопроходимый путь. Обязательно с препятствиями, сугробами, непременно должен произойти обвал какой-нибудь, ну типа… — чуть ускорив шаг, она обвела рукой пейзаж. Нас обогнала группка мальчишек, едва не сшибив меня с ног, Имир только хмыкнула. — Знаешь, если бы я была титаном, я бы на людей охотилась в более теплых местах.       — Да? А зимой бы как?       — Да в спячку, наверное, как медведи. Медведя видела когда-нибудь?       Только в зоопарках. Я помотала головой:       — Около Джиная не водятся, — ответила я, чуть сжимая лямки рюкзака. Так он казался легче, хотя через пару минут плечи начинали ныть еще сильнее.       — М-м, понятненько, — отчего-тоя была абсолютно уверена, что Имир была вообще без понятия, где находится Джинай. — Я тоже не видела. Саша говорит, к ним зимой лучше не лезть.       — Не думаю, что лезть к медведю в любое время года — хорошая идея.       — Мудро-мудро, — бежать неожиданно стало легче. Я обернулась, и увидела в руках Имир один из своих тюков. Поймав мой взгляд, она осклабилась. — Давай хоть помогу тебе, а то от стараний лопнешь, бедняжка...       Сердце бухнуло о ребра, и меня вмиг разобрали сомнения: предложение заманчивое, да и для Имир ноша не казалась тяжелой, но что-то, встрепенувшееся в моем нутре с голосом Кристы, заставило меня протянуть руку и потянуть тюк обратно. Нет. Имир скривилась:       — Не дури, за мной должок был, — ее тонкие темнющие брови взметнулись вверх, и она наклонила голову по направлению движения.       — Не надо, спасибо, я справляюсь, — мне не хотелось выглядеть гордячкой или кем похоже, но моя вежливость ей ни капли не понравилась.       — Что ж вы все правильные такие, я не пойму? — тюк вернулся ко мне, будто удар молота, вогнав меня на пару сантиметров в снег. — Ладно она, но ты-то куда? — Криста быстро обернулась, и Имир показала ей язык.       Для убедительности я замотала головой. Мне не приходилось рассчитывать на чужую помощь, нагрузки никогда нельзя было назвать невыносимыми, однако всегда находилась группка недовольных. Кислые лица изрядно редели, исчезая на повозках, увозивших их прочь, на пашни и домой. В первые дни убыло немало, осенью все было более-менее ровно, но зимой количество малодушных юнцов и девчонок, желающих вернуться домой, росло, эту закономерность я заметила уже под конец своего обучения.       Имир поморщилась, щель рта растянулась на пол-лица, а бесцветные губы вовсе исчезли. Гримасничать она была мастачка, чем обыкновенно потешала Кристу и Сашу.        — Малой кровью от тебя не отделаться, — проворчала она и смешалась с толпой, стоило мне отвернуться.       Ничто не вечно, кроме беготни по территориям, прилежащим к Кадеткорпусу. Несмотря на постоянное убывание кадетов, на каждой тренировке я так или иначе сталкивалась с новыми незнакомыми или знакомыми лишь отдаленно лицами с безобразно похожими именами, которые я непременно каждый раз путала и неизбежно коверкала, особенно часто это происходило с Бертрамом, или Бертраном, — непропорционально длинным парнем лет пятнадцати с пронзительными серыми глазами, страшной многосложной фамилией и привычкой ошиваться либо неподалеку от Саши, либо где-то у столовой. Он все порывался в разведкорпус, воодушевленный какими-то невероятно наивными представлениями о благе людском. Остаток марафона я пробежала с ним, Марко и Жаном.       С Анни и Ханной я встретилась лишь на финише, когда Анни, насупившись, отвернулась от инструктора и направилась в сторону лагеря.       — Возможно, пойти работать в поля — не такая уж и плохая идея… — пробормотала Ханна, и отчасти я была с ней согласна, но промолчала.       

***

      С потеплением возобновились тренировки с тросами. Снег подтаял, но ледяная корка упрямо цеплялась за поверхности и крепления. Приходилось по несколько минут согревать липший к рукам металл, и кадеты сбивались в группки, сжимая карабины в руках, поминутно потирая руки и ругаясь. Тренироваться надлежало в летней форме, пламя протеста было потушено еще до возникновения огонька. «Солдат должен быть готов к любым условиям», — рявкнул Шадис, и все недовольные вмиг смолкли. Имир правда еще несколько дней ворчала про зимнюю спячку у титанов, находились с ней согласные (например Жан, все недовольно поглядывавший на алый шарф Микасы: «Не мог бы ей что потеплее дать, придурок»), но, как я и сказала, бунт не состоялся. Большинство кадетов сошлись на том, что стоит быть благодарными хотя бы за то, что нас не выгнали на тренировки без зимней формы в более суровые морозы: на улице действительно было гораздо теплее, чем во время марафона или вылазки в горы, но все равно рядиться по-летнему было еще очень рано.       Утро было щадящим, меня даже не бил озноб. Я подобрала амуницию и, застегиваясь на ходу, направилась к Мине. Она говорила с Францем. В последние дни землистый цвет лица стал неотъемлемой чертой его внешности, а хлопоты и переживания Ханны не оставляли нас ни на минуту, отчего я несказанно удивилась, засеча Франца в компании Мины и опиравшегося на него Армина. Он скрючился, подтягивая обхватывавшие бедро ремни. Судя по искаженному мукой лицу, ремень безнадежно перекрутился. Он кивнул мне в знак приветствия и продолжил свою борьбу с собственной ногой, привалившись к Францу. Франц не возражал, похоже еще пребывающий в тревожной дремоте, он все поворачивал голову к противоположному концу лагеря и аккуратно очерченным горам вдали.       — Эй, красотки!       Я, Мина и Франц подняли головы. Франц, конечно, на красотку не особо смахивал, нахмурился, насупился и сделался еще мрачнее. Армин чуть поморщился и взъерошил собственные волосы. Детская круглолицесть его еще не отпустила, а большие глаза и хрупкий вид делу не помогали. К нам с натянутыми между пальцев ремнями амуниции шагал широким шагом длиннорукий мальчишка с лихим белобрысым зачесом набок. Маленькие темные глазки-жуки вцепились в нас и, отражая утреннее солнце, посверкивали.       — Ба, Франси, так ты тоже тут! Привет-привет! Давно не виделись!  — гаркнул он, сильнее чем следовало хлопнув мальчишку по плечу: колени Франца подкосились, и кадет тут же потерял к нему всякий интерес, повернувшись к нам. — Девчат, не поможете?       Он протянул нам ремни и беспомощно развел руками. В креплениях, на деле, вообще ничего сложного не было, тут как с завязыванием шнурков: один раз нужно перебороть себя и научиться (у Конни до сих пор с этим проблемы). Армин ускользнул, под досадный вздох мальчишки, когда мы с Миной пристегнули карабины:       — А что у вас за подружка такая стеснительная?       — Это пацан, — кадет хрюкнул, пухлогубый рот оскалился.       — Виноват, — с усмешкой сказал он. Я не особо смотрела ему в лицо, оно хорошо въелось в память с первого раза: будто вытесанное неумелым мастером, оно отчего-то не вязалось у меня ни с каким именем. Застежки лязгнули, я надавила сильнее, и замок захлопнулся со скрипом. — Весьма благодарен.       — Меня Мина зовут, — Мина тоже закончила с креплениями. Я хотела представиться, встав поближе к Францу, но мальчишка поднял палец и приложил его к губам.       — А давай после тренировки познакомимся? — предложил он, надбровные дуги задвигались, белесых бровей практически не было видно. В повисшей паузе я совладала с собой и сделала вид, что хотела зевнуть.       Мальчишка развернулся и, помахав нам, ушел.       — Ты его знаешь?       — Ага, — буркнул Франц. — Придурок…       Кадеты потянулись к импровизированному скалодрому, пощелкивая карабинами и потрескивая ремнями. Руки сами собой ползли проверять крепления, и я несколько раз уже успела одернуть себя, когда дошла моя очередь подниматься.       Тросы скрипели и покачивались, пока кадеты поднимались по стене. Сапоги скользили и ветер пришибал, но я продолжала ползти, не спуская глаз с инструктора. Кровь стучала в ушах и била по кончикам пальцев, колени безобразно трясло, под ногти забивались осколки камня и земля, отчего в пальцах пульсировало лишь сильнее. Я смогла обползти паренька, которому пыталась помочь с креплениями, он хмыкнул и, окликнув меня («Можем перенести знакомство на прямо сейчас, что думаешь?»), подмигнул. Я обернулась лишь на краткий миг, чтобы увидеть лукавый темноглазый прищур, улыбнулась в ответ и поползла дальше. Вниз смотреть было опасно, руки вмиг покрывались потом, а сердце начинало колотиться где-то в груди. «И как ты, трусиха такая, собралась УПМ использовать» — Райнер на пару с Жаном не упускали возможности похихикать над этим моим изъяном. Отчего-то мне казалось, что с оружием под полным моим контролем будет все не так плохо, как на этом скалодроме.       Но, признаться, наблюдать за этой тренировкой со стороны страшнее, чем участвовать в ней. Несколько тел, ползут, подвешенные, как куклы: вот оборвется трос — упадет на землю, помятая и потрепанная, безнадежно поломанная. В таком случае не известно, что хуже: умереть или влачить жизнь совершенно беспомощного создания, которому уже никогда не стать человеком вновь. Даже сейчас одно воспоминание заставляет мои пальцы поддергиваться, а сердце — беспорядочно колотиться. Часто мое беспокойное и буйное воображение рисовало незамысловатые, но безобразные сюжеты с мои непосредственным участием распластанной по плоскости в центре композиции, подчеркнутом багряным меандром крови.       Пылью осыпалось каждое движение, отвесная стена отплевывалась и фыркала, бросая на землю мелки осколки-камешки, моя рука скользнула с выступа и тут же споткнулась о другой.       В такие минуты невольно вместе с сюжетами и тошнотой приходит вечное вопрошение «А если я прыгну?», ответ на которое страх рисовал гораздо раньше. А что если? Что, если оттолкнуться всем телом и полететь вниз, смотреть как стремительно удаляется равнодушная синь неба, а затем наступает пустота. Или что-то другое? Пустота, и я снова за стенами, найденная тремя ребятами, запуганная и ошарашенная, время летит быстрее, чем падает тело…       Треск, лязг, короткий вскрик оборвался глухим ударом, меня передернуло, и я обернулась. Я уже догадывалась, что увижу, чего я не хочу увидеть, но корпус изогнулся, совершенно не подчиняясь моей воле. Оборвавшиеся тросы безжизненно повисли в нескольких метрах от меня, а внизу темнела неподвижная фигура, из-под которой алым цветом медленно распускалась кровь на припорошенной снегом земле.       Внутри все замерло, а руки в одно мгновение покрылись потом. До конца я еще не успела осознать произошедшего, но кровь уже бросилась к щекам, щипая с жаром, со страшной силой. Тошнота перемешалась с металлическим привкусом Шадис что-то рявкнул, внизу засуетились, повисшая тишина волна за волной накрывалась гулом и голосами, кто-то закричал, тело скрылось от моих глаз за чужими спинами, взгляд соскочил на собственные крепления.       — Шевелитесь, ну! — крик Шадиса привел меня в чувства, но лишь на краткий миг, которого хватило на то, чтобы продолжить подниматься.       Остаток тренировки для меня прошел в беспамятстве. Когда тросы отцепили, и я спустилась на площадку, вокруг кадета собралась немало народу, я старалась не смотреть в сторону столпотворения и побрела по краю площадки. Стайки кадетов шарахались, я не одна пыталась избежать страшного, но искушение поднимало их головы и подталкивало на пару шагов вперед. Я наткнулась на Мину.       — Он прям… чуть меня не утащил, — я едва разобрала ее бормотание, Мину лихорадило.       — Пойдем-пойдем… — я приобняла ее и потянула к срубам.       — Почему они… там… кровь… Это ведь ему мы…       Теперь это ее барсучья нора. Мы брели по лагерю, подальше от площадки и толпы, Анни и Ханны нигде не было видно, но Мине точно нужно было присесть, а может и лечь, только если тошнота ее отпустит. Я не заметила, как нас нагнал Марко. Он был не столько подавлен, сколько растерян и ошарашен. Конечно, мне бы хотелось выглядеть лучше в собственных глазах, но, похоже из нас троих я переживала случившееся легче, хотя осадок и ощущался. Багровое пятно на снегу и безнадежно поломанное тело стояло перед глазами, но его вмиг застилал ободранный зеленый плащ и мертвый разведчик.       Марко ничего не сказал, молча взглянул на меня, взял Мину под руку. Вид у него был такой, будто его вот-вот стошнит. Вести Мину стало гораздо проще, она повисла на Марко, и мне оставалось лишь держать ее под руку. Отпустив ее у крыльца, я взбежала по ступенькам и открыла дверь, а Марко проволок Мину внутрь.       Кровать Мины не была застелена, она проспала и едва не опоздала на начало тренировки, пропустив завтрак. Лицо ее сделалось нежно-салатового цвета, а губы подергивались.       — А если я так в следующий раз?.. — Марко покосился на меня, когда мы усадили трясущуюся Мину на кровать. — Бедный Франц…       — Франц? Так с ним нормально все…       Я догадалась быстрее, чем Мина успела ответить. Абрахам.             Марко присел на корточки перед Миной и взял ее за руки, легонько потянув. Я села рядом с ней и приобняла за плечи. Ханны и Анни нигде не было видно, ни шагов, ни голосов по близости не было.       — Все… все нормально, это просто несчастный случай, — он все косился на меня, глотая слова.       — Мы… мы помогали ему с креплениями, это мы убили его… — что-то укололо меня, я наклонилась к ней ближе. Мина покачивалась, обняв себя за плечи и непрестанно бормотала. —Нет, это они дали ему паршивое снаряжение… Они убили его! И убьют нас всех!       Нас предупреждали о гибели кадетов во время тренировок, в медпункте почти всегда можно было услышать какую-нибудь страшилку про несчастных кадетов прошлых лет, да и в горах осталось несколько человек, но это была первая пролитая кровь.       — И Абрахама тоже убили! Они просто… кучка садистов…       — Это армия.             Мина встрепенулась и взглянула на меня с такой злобой, что я отодвинулась. «Если Мина до сих пор питает надежды попасть в Военную Полицию и не увидеть смерти, то она не просто наивная, а феерически тупая», — сказала бы Анни. Мной завладело раздражение, хотелось встряхнуть ее хорошенько, залепить пощечину округлому лицу, но наваждение отступило так же быстро.       Мина ничего не говорила, потрясение не отпускало ее, но залитые слезами глаза и гневно раздувающиеся ноздри говорили лучше всяких слов.       — Да что ты несешь вообще… — наконец прошипела она.       — Умер и умер, его никто не просил в кадеты идти, — Марко сжал мое запястье и замотал головой, но было уже поздно: Мина окончательно разрыдалась.       — Значит если бы со мной произошло то же самое, ты бы и бровью не повела, да?! Все недотрогу из себя корежишь, на всех тебе плевать, и никто тебе, кроме Анни не нужен, да?! А если бы с ней это случилось?!       — А ты как служить собралась, дура?!       — Прекратите, вы обе! — я вздрогнула и повернула голову к Марко. Никогда бы не подумала, что он может рявкнуть. Марко откашлялся и поднялся на ноги. — Все сейчас на взводе, и эти ссоры ни к чему хорошему не приведут. Мне тоже страшно, Мина, — он протянул руку и положил ее на плечо Мине. — Но мы ничего сделать не можем, только приложить усилия, чтобы не стать следующими.       — Да какими, к черту, следующими?! — но на Марко у нее не было сил злиться.        Марко замолчал, я быстро почувствовала его взгляд на себе. Мы сидели в тишине, а Мину сотрясали рыдания и всхлипы, она закрыла лицо руками, раскачиваясь, как на ветру. Марко виновато поджал губы и вжал голову в плечи.       — Я… Мы хотели сказать, что когда мы выпустимся, большинство окажутся в Гарнизоне и Разведке, где смерть — обыденность, особенно в Разведке… Это тяжело, страшно, я понимаю, но слезами горю не поможешь, и…       — Я пойду в Военную Полицию! Или в Гарнизон, только не Разведка, нет-нет-нет! — она замотала головой и хвостики захлестали ее по щекам. — А ты! — ее палец больно ткнул меня в грудь. — Смелая такая, да?! Думаешь, ты неуязвимая? Ты..!       Она захлебывалась и хватала ртом воздух, тыча пальцем в мою сторону. Марко, как выброшенная на сушу рыба, то открывал, то закрывал рот, его карие глаза метались от Мины ко мне.       — Все холодная такая, строишь из себя не пойми что! Я не ты, и я не самоубийца! Да что б тебя в первый день в разведке…       Ей не хватило духу договорить, рыдания задушили ее прежде, чем она успела закончить мысль. Марко поджал губы и покосился на меня, затем на дверь. За стеной доносились сотни голосов и шагов, едва ли различимых в общей массе.       — Сдохнуть хочешь, так не губи других!       А ведь я и пойду в Разведку. Гарнизонщик нам ни к чему, а на Полицию рассчитывать не стоит, хотя Анни и понадобится помощь. Они все помнят, что я хочу в Полицию, а кто, если пораскинуть, кроме Эрена и его компашки, туда не хочет? Я взглянула на Марко, он поморщился, и я решила промолчать. В тот момент слова Мины меня не задели, только осели где-то в глубине сознания, а вот от кареглазого недоумения что-то внутри меня сжалось. Конопушки растерянно уставились на меня, но отклик затерялся где-то в горле.       Смятение завладело мной, об виски заколотилась тревога, а сердце ухнуло куда-то вниз, карие глаза приковали меня к месту, как свет автомобильных фар пронзает оленя, на меня смотрел Марсель.       Послышался топот, дверь скрипнула, и на пороге возникла Анни:       — Вы что, обедать не идете?       Наваждение вмиг сгинуло, стоило ее сапогам врезаться в скрипучий пол.       — Я не пойду, — процедила Мина, покачиваясь и обнимая себя за плечи.       — А я очень даже проголодалась, — я подскочила, обрадованная возможности ускользнуть от нравоучений.       — Что с ней? — поинтересовалась Анни, когда мы отошли от двери на пару метров.       — Да тот парень, который сорвался, мы ему с креплениями помогали, — теперь отчего-то слова прозвучали гораздо страшнее. Пустота в груди наросла неожиданно, и я вдохнула поглубже.       — Парень? А… Неприятно, да. Какой-то шум был, когда меня отцепляли, когда спустили, уже толпа была.       — Ты не подходила?       — Нет, а зачем? Трупов не видели, что ли?       — У Мины истерика, и похоже она на меня обиделась.       Анни скривилась и фыркнула. Ее холодное, равнодушное замечание и уличный мороз привели меня в чувства. На обеде многие отсутствовали, мы встретили Ханну и Франца сидевших в обнимку, но так и не притронувшихся к своим порциям. Анни налетела на похлебку, будто ее не кормили с неделю. Марко пришел, когда Анни уже жадно поглядывала на тарелки Франца и Ханны (свой хлеб я ей уже отдала).       — Вы в порядке?       — А что, не видно?       Карие глаза метнулись в сторону, Марко повел плечом, чуть скривил губы и сел рядом со мной. Он едва коснулся моего плеча:       — Ты бы помягче с ней…       Я промолчала. Никто и слезы не пролил в барсучьей норе, а она даже не знала этого парня. Томас, наверное, смог бы ее подержать, но я только мотнула головой на слова Марко.       — Я понимаю, ты хотела ее поддержать, но…       — Марко, всех жалеть не получится, — вмешалась Анни, хмурясь.       Марко опять запнулся, явно растерянный. Карие глаза уткнулись в нетесаную столешницу, а веснушки будто перестали улыбаться.       — Я постараюсь, — решила я смягчить ситуацию. Просто рот на замке держать, всего-то. А Мина успокоится, рано или поздно. Марко в ответ выдавил улыбку.       С того дня Мина сменила свое отношение ко мне. Не то, чтобы я страдала, но косые взгляды и поджатые губы раздражали. Возможно, она ждала, что я извинюсь, но, по правде сказать, я не видела на то причин. Не то, чтобы мне было сложно подойти и пробурчать что-то о собственной неправоте, я так и сделала, но в ответ получила лишь уничтожающий взгляд и холодное «За что мне тебя простить?», Райнер был свидетелем той сцены (он ждал Бертольдта, который зачем-то караулил Анни), и после того, как Мина, вздернув нос, направилась к Томасу, он оттащил меня за угол (ни в коем случае нельзя было спугнуть Анни).       — Что у вас стряслось? — вопрос был скорее праздным, чем заинтересованным. — Что не поделили?       — Помнишь, тип разбился?       Райнер хмыкнул и кивнул.       — А как же, такой шум был, — он поправил шарф. — По частям Эдмунда собирали, полкорпуса свидетелей.       Эдмунд? Так вот как его звали. Вот и познакомились после тренировки.       — Мина считает, что я неправа в том, что не скорблю. И она считает, что это мы виноваты в его смерти.       Белесоватые брови Райнера приподнялись, а лоб смешно наморщился.       — Ну ты же ведь не праздновала его кончину?       — Да нет конечно!       На мгновение он оглянулся, чуть наклонился ко мне.       — Точно не вы? Вы-мы… — едва слышно спросил он, замахав рукой: указательный палец заметался от меня к нему.       — Нет не мы. И не мы.       Отчего-то жест вызвал у меня раздражение, и быстрее молнии палец попался в капкан ногтей. Райнер поморщился и отдернул руку.       — Я понял-понял… А вообще моя мама так же со мной разговаривала, когда я в чем-то был неправ, — он кивнул в сторону, куда направилась Мина. — Вот спросит, за что извиняюсь, и прям тошно становится. Будто не знает, — он вздохнул и качнул головой. — Если я не мог ответить, то меня, непрощенного, отправляли обратно в угол. Или в комнату, от возраста уже зависело. Я потом опять приходил…       — Ну это мама… А она что меня воспитывает?       Райнер пожал плечами и перевел взгляд на Бертольдта. Длинная фигура переминалась на месте, стоя у нашего крыльца.       — Плохо конечно, что вы под одной крышей живете, — задумчиво пробормотал Райнер, и я согласилась. — Простит она тебя, не переживай, — он улыбнулся и подбадривающе пихнул локтем в бок, попав по ребрам. Я кивнула, а Райнер стал бросаться неказистыми фразочками про девчачью дружбу, а закончил выводом о том, что не ссориться с Анни куда важнее, чем мириться с Миной. Он делал непродолжительные и неловкие паузы, будто ожидал, что я подхвачу его мысль или как минимум оценю его «остроумие», но в тот момент меня куда больше занимал беспокойно крутящийся волчком Бертольдт.       С Миной мы так и не помирились.       Март сорок восьмого был безобразно холодным. Снег держался совершенно упрямо первые пару недель, но ближе к апрелю в погоде начались перемены, тут-то весь корпус и взвыл, точнее говоря, захлюпал, зашмыгал, закашлял — одним словом разболелся. То и дело кто-то заходил в больничный сруб или выходил из него, медики ворчали о безответственности кадетов, но как будто постоянная чехарда февральских заморозков и летней жары не была нам подвластна, даже Анни почихивала. Мина переболела за тот сезон трижды, меня каким-то чудом эта напасть миновала, хотя пару дней мне действительно было худовато. Среди мальчишек все было гораздо хуже: несколько человек слегло с воспалением легких (диагноза, впрочем, не было, но их сослали в Трост, к местным докторам), так чуть не увезли Жана, но в последний день перед отправкой ему внезапно стало лучше. Конни все шутил, что выздоровел Жан от нежелания видеть родню, на что Жан ощетинивался, но ненадолго.       Берт все нервно шарахался от всех чихающих и кашляющих, регулярно находя кого-то казавшегося здоровым и с ужасом вспоминал как он, с легким приукрашиванием, чуть не помер, когда заболел зимой сорок шестого (приключилось это сразу после нашего штурма дома Лайерсбрудов). Бертольдт вообще, как я заметила, был склонен преувеличивать, когда речь заходила о разного рода болезнях. И рассказывать одни и те же истории по кругу:       — Понимаешь, я ведь тогда правда думал, что все, конец мне, — рассказывал он со страдальческим видом. Отчаянная жестикуляция была ему чужда, что играло на пользу его меланхоличным настроениям.       — Да ты что? — сочувственно протянула я и покачала головой. Берт резко смутился и поджал губы.       — Ага, — буркнул он и отвел взгляд, зеленые глаза побежали по нечесаным вихрам и головам.       Он помолчал, и я уже собиралась ляпнуть что-нибудь, как Берт наклонился ближе и чуть сжал мои плечи.       — Скажи… Анни ведь любит цветы?       От неожиданности я подавилась, а затем взглянула под ноги. Рельеф карьера изменился: то тут, то там среди ледяных глыб и холмов темнели рытвины земли с клоками мороженой травы.       — А кто не любит? — а действительно. Любит ли она цветы?       — Ну не знаю… Я ей как-то… а впрочем ладно. Думаешь, что любит, да?       Он путался в словах и спотыкался на ровном месте, а глаза так быстро двигались, что зрачок растерял округлую форму, смазавшись с зеленью.       — Думаю да, — я кашлянула, Берт дернулся, и я повторила, но чуть увереннее.       Бертольдт кивнул и отпустил меня, спустил глаза на припорошенные снегом сапоги, снова кивнул.       — Хорошо, спасибо, — пробормотал он, едва шевеля губами. Вопрос был задан очевидно с пинка Райнера, но нигде поблизости хитрого прищура я не заметила. Райнер действительно то и дело подпихивал его в бок шипел что-то в ухо и кивал в сторону Анни, вгоняя Берта в краску. Обыкновенно, замечая их дуэт где-то вдалеке, Анни морщилась и отворачивалась, а я обыкновенно следовала ее примеру.       Вечера становились спокойнее в те короткие промежутки между хворями Мины, хотя и насладиться тишиной в полной мере у меня никогда не получалось. Берт все жаловался, что Райнер трещит без умолку, пока не уснет, а меняться спальными местами с Бертом никто не хотел, но, честно, винить Райнера мне не хотелось. Он становился особенно разговорчивым в минуты, когда все хранили молчание, он просто не мог остановиться, говорил, говорил, говорил, как заведенный, говорил обо всем, что только проходило по касательной, кроме того, что действительно жрало его изнутри. Нет ничего хуже, чем остаться в тишине, унизительной, обличающей и жестокой. Остаться в тишине — остаться одному, а Райнер не может быть один. Меня чувство отчужденности угнетало строго по какому-то совершенно для меня не ясному алгоритму, апатия накатывала волнами, преподнося воспоминания из барсучьей норы и Сигансии.       Так и сейчас, все мысли упирались в доски. Деревянная клетка, а снаружи каменная, Роза. А когда вернемся в Либерио, что делать? Вернемся? Нет, меня там не было. Конечно, никаких родителей там не найдут, вопросы пойдут, а там гляди и на радостях обратно отправят со вколотой сывороткой. Анни молчала, Бертольдт молчал, а из речей Райнера нельзя было связать ничего путного. Его не мотало, но что будет дальше? Дальше хуже. Бездействие убивало, а рутина душила и давила со всех сторон. Ничего не происходило, за исключением редких, но ярких событий. А если они решат, что это я перерубила трос? Если меня обвинят в его убийстве? А приятель Франца? Его столкнул Райнер, не так ли?       Колючий взгляд Анни доводил до головокружения, и я, не в силах смотреть, повернулась к стене. Ей тоже не спалось. Та минутная слабость, почти полгода назад — все, что мне было известно. Молчит. Все время молчит, изредка бросается едкими колкостями и леденящими взглядами. От ее глаз мне всегда становилось чуть ли не дурно, но в последние дни все отчего-то обострилось. Берт меня понимает.       Волосы кололи шею, не мешало бы снова подрезать. А если телефоны найдут? Нет, лучше об этом не думать. Не думать, совершенно не думать: в забытьи я рассматривала следы шлифовки на бревнах стены передо мной. Сколько это продолжалось — не знаю, но судя по тишине, висевшей в комнате, Анни до сих пор не уснула. Подушка уже согрелась, и уснуть не представлялось возможным. Сколько еще ночей голова будет гудеть, а спину будет покалывать от пристальных взглядов? Анни почти не общалась с Райнером и Бертом, и связь держалась на мне, что, впрочем, было бы и не так уж плохо, по крайней мере мне удавалось тешить себя этой вовлеченностью.       Подобные мысли грудой скапливались, неделями сбивались в группки и месяцами роились, безостановочный галдеж водит по кругу, и отчего-то я была убеждена, что Райнер слышит нечто подобное.       Надо перетерпеть зиму сорок девятого и пятидесятого, а там и полегче станет. Действовать надлежало после выпуска, в июле. Атака на Трост, выведение Эрена и, желательно, Имир на чистую воду, поступление в Разведкорпус… Строить планы, безусловно хорошо, легко и просто, главное, чтобы они не оборвались гибелью в Тросте. Или хуже того потерей какой-нибудь из конечностей, тогда-то мне и конец. Сошлют еще куда-нибудь в деревню, как ветерана, и поминай как звали. А ведь все может закончится еще раньше, здесь, во время тренировки с тросами, как для того мальчишки. Или как       Из размышлений меня вырвал стук, матрас оттолкнул меня, и я села. Стучали в окно. Из мрака посверкивали, вбирая свет луны, колючие звезды.       — Что это?       — Кто-то постучал, — прошептала Анни. Она приподнялась на локтях, звезды стали меньше, но лишь на мгновение. — Иди посмотри.       В общении с Анни всегда работало одно правило: кто первый велел, тот и прав. Возражать я не стала, тенью соскользнув на холодный пол. Я пробралась к занавескам и выглянула в окно. На пятнистой земле никого не было, а по втоптанному в землю снегу было трудно сказать что-то о следах. На подоконнике, подрагивая на ветру, лежали подснежники. Во дела. Я быстро открыла окно, руку обдало холодом, я втянула в комнату цветы и захлопнула окно.       — Что там?       Я повернулась к окну спиной и протянула в темноту комнаты цветы. Кровать Анни заскрипела, она подалась вперед и уставилась на цветы.       — И что это? — прошептала Анни. — И кому это?       Действительно. Пять цветков в моих руках с недоумением смотрели на меня в ответ, а окно отвечало непроглядной тьмой, сожравшей гостя. Франц? Вряд ли, он всегда был открыт в проявлении чувств. В памяти всплыло вытянутое лицо и озадаченные зеленые глаза.       — Мне кажется, это для тебя, Анни, — я сделала пару шагов к ней.       — Да? И с чего бы это? — я так и представила, как ее брови вздергиваются в недоверии.       — Ну не знаю… — выдавать Берта никак было нельзя, сам разберется, а так еще в краску вгонять.       — Ну вот и не умничай, раз не знаешь, может это тебе. Или это от Франца вообще, — очертания ее руки взметнулись вверх, направленные в угол Ханны.       — И все-таки я думаю, это для тебя… — я протянула букетик в темноту, но Анни оттолкнула мою руку.       — Кавалер из тебя так себе, конечно.       — Да не я это! — Анни хмыкнула. Я понимала, что она шутит, но щеки все равно вспыхнули. Настаивать больше я не решилась и отступила назад к окну.       Неизвестный не оставил никаких выражений своей воли, а потому с подарком можно было обращаться как хочется. С этими словами мне удалось смягчить Анни. А может это и от Армина, кто ж его знает? Погода пока не отличалась постоянством, цветы только-только пробились из-под снега и то, особых смельчаков тут же карали морозы. Нежные лепестки, трепетавшие на холоде, теперь успокоились в комнате. Я протянула Анни один цветок, та проворчала и сжала его в пальцах. Я подкралась к кроватям Ханны и Мины и положила по цветку каждой, а оставшийся пятый оставила на столе.       Мой же цветок чуть склонил голову, когда я вернулась в кровать. Вестник весны в моих руках, сорванный незнакомой рукой, пах ненавязчиво и приносил тепло. Мысли окончательно сбились, расползлись по темным углам, пока передний план занимали острые очертания цветка. Может, это, все-таки, Бертольдт? А может у Мины кто-то появился? Глупости, какие же это все глупости, глупые мертвые цветы, нигилистические мысли, хоть и свойственные летам моего обличия, давно оставили меня, но теперь, разбуженные, опять закопошились. Развели романтическую чепуху, а стены кто уничтожать будет?