window

offonoff — Cigarette (feat. Tablo, Miso)

Юнги ненавидит слово «вдохновение». Юнги ненавидит так крепко и едко, что готов изобрести машину времени и стереть «вдохновение» с лица земли, не побоявшись убить кого-нибудь в процессе, ведь это невыносимо. Невыносимо потерять его. Невыносимо погружаться в себя и собирать важное по крупицам, утекающим сквозь тонкие пальцы. Невыносимо медленно, болезненно затухать, догорая, как ароматическая свеча на старой деревянной тумбе, спасающая от стойкого запаха сырости. Затхлости. Отчаяния, усталости и алкоголя, который не помогает, но дарит глубокий без кошмаров сон. Но более всего невыносимо, думает Юнги, пытаться вновь его найти, когда прошлая муза, испустив последний вздох, отошла в мир иной, оставив после себя хладный, посиневший в углу комнаты труп. Там много таких трупов, составленных друг на друга, чтобы им не было печально и одиноко. Много пасмурных, прохладных, дождливых воспоминаний, которых хочется придать огню, словно самых могущественных прекрасных ведьм, ведь и в трупах муз Юнги есть разрушающая его хрупкий мир магия. Магия, разлитая масляными красками по белоснежному холсту. Юнги художник. Больше всего, вероятно, от слова «худо», но когда-то давно полюбил рисовать на полях пожелтевших тетрадных листов, а после, когда места на них не осталось, на карманные деньги купил альбом, дешёвые синтетические кисти и сладкие акварельные краски. Он нашёл себя в живописи совершенно неожиданно, но приятно, а ведь хотел стать детективом в каком-нибудь тихом полицейском участке и расследовать мелкие кражи на рыбных рынках, в итоге от глупой мечты отказавшись. Всё равно он для неё не подходит. Всё равно он слишком низкий, худой и для тяжёлой работы едва ли пригоден, относясь к спорту, как к скверне, но и живопись для него сейчас сродни пытке. Сейчас он сидит в своей огромной старой студии перед мольбертом, зажав меж губ дотлевающую сигарету, и сверлит его полным ненависти прищуренным взглядом, а в голове пустота и завывает ветер. Впрочем, завывает он не только в голове, но и в наполовину пустой квартире, врываясь в открытое настежь высокое окно в облупившейся белой краске, прогоняя по обнажённым предплечьям сотни колючих мурашек. Юнги ёжится от холода и прикрывает уставшие от созерцания стерильной белизны глаза, но даже не думает застёгивать такую же белоснежную рубашку, позволяя ветру ласкать бледное, давно не видевшее солнца тело. Оно к нему не приходит. Оно греет и светит миллиардам других, но Юнги в этот большой круг не входит. Он вообще никуда не входит. Он словно оторван от мира, а если по правде, изолировался сам, сняв надёжное убежище от других в старом районе, сначала даже не обратив внимания на то, что окна выходят на дом напротив, лишь многим позже осознав, насколько это уныло и грустно. Там ведь тоже ничего не происходит. Там ведь тоже запах сухих досок, пыли и чего-то неуловимого ещё, похожего на безысходность. Там тоже изолируют себя от социума за тяжёлыми грязными портьерами, по вечерам оставляя лазейку для шума тихой улицы, нашёптывающей никому не известные колыбельные. Раньше Юнги выбирался из дома, чтобы писать пейзажи на окраинах Сеула, запивая перерывы банками холодного пива, но в большом мегаполисе слишком мало мест, которых хочется оставлять на холсте. В большом мегаполисе дымно, душно, трудно дышать и перетираться с людьми в одном тесном вагоне метро. В большом мегаполисе Юнги чувствует себя неуютно и загнанным в клетку зверем, а в пределах студии спокоен настолько, насколько позволяют расшатанные из-за творческих кризисов нервы. Иногда ему казалось, что он «исписался», иногда казалось, что и вовсе ментально умер, а иногда придирчиво смотрел на свои картины, находил их отвратительными в своей убогой сути и ломал холсты яростно и с наслаждением, вовсе не замечая, насколько в такие моменты безумен. Он не замечал много всего. Много всего спускал на тормозах, а после, когда становилось совсем плохо, зализывал раны и корил себя за то, насколько слабый и глупый. Все ли творческие люди такие? Все ли сталкиваются с самими собой и терпят поражение в равной, казалось бы, схватке? Юнги много об этом думал, пока держал в руках с подсыхающей краской кисти. Много рассуждал и выпадал из времени и пространства, а потом, когда открывал глаза на реальность, замечал, что много всего изменилось, и лишь один он — неизменен. Был ли он в депрессии? Юнги не знает. Знает только, что искать хрустальное вдохновение среди осколков стекла надоело. Знает, что от голого энтузиазма даже не возбудиться. Знает, что больше не хочет писать пейзажи, не хочет архитектуру, натюрморты и море. Знает, но не может задушить желание оставить на холсте всего себя в палитре глубоких тёмных красок, но он пуст, как пуста его холодная квартира. Он практически в отчаянии и готов рвать на себе густые чёрные волосы, небрежно падающие на угасающие глаза, в которых больше нет для кого-то вселенной, но вместо этого всё сидит за мольбертом на скрипучем деревянном стуле и задумчиво курит, сбрасывая пепел в кастрюлю с давно остывшим рамёном. Он тоже остыл. И внутренне, и внешне из-за холодного ветра. Ожидание неизвестно чего до конца удручает, и Юнги, тяжело выдыхая сигаретный дым из прокуренных лёгких, встаёт с высокого стула, опуская голые ступни на прохладный потёртый паркет, выглядящий старше него в три раза. Здесь, впрочем, всё такое: и высокий потолок, с которого сыпется штукатурка, и выкрашенные в бледно-голубую пастель стены с трещинами в углах, обжитые пауками, и минимум мебели, которую купил где-то на распродаже, и даже он сам — такой же древний в свои недолгие двадцать четыре, но Юнги находит во всём этом ценность. Для кого-то, быть может, он живёт в мерзкой бедной пещере, но для него самого эта пещера не сравнится с новой бетонной коробкой. Здесь живут воспоминания, истории, чьи-то ссоры, счастье и разочарования, и когда-то они вдохновляли, наполняя до кончиков пальцев фантазией, обретающей форму с помощью изящной руки и кисти, а сейчас ничего больше нет. Юнги высосал отсюда много. Юнги вдоволь напился, пресытился и больше крови квартиры не хочет. Он хочет покоя. Хочет усмирить бушующий в душе океан, волнами погребающий под собой тощее тело, стараясь пропитать его серым густым туманом, но волны становятся лишь холоднее и выше, пытаясь вырваться из груди наружу. Он не позволит им это сделать. Не позволит управлять его разумом, сердцем. И пусть сегодня снова не получилось взять в руки кисти и краски, он попробует завтра, ведь знает, что вдохновляться можно абсолютно всем, чем угодно, даже если до ярких пятен перед глазами ненавидит слово, накладывающее на его шею костлявые руки. Без него он не может. Без него он не имеет веса. Без него он совершенно бесполезно занимает чьё-то место в этом мире, прекрасно понимая, что сам по себе ничего не стоит. Он не бесценный. Он без цены, потому что никто и не купит. Ни его, ни его картины. Юнги пробовал. Юнги знает. За окном уже полночь, а под кто-то тихо разговаривает и шуршит картоном коробок. Юнги бы даже выглянул наружу, ведь редко в районе его дома что-то интересное происходит, но он устал и даже не будет закрывать створки, просто закутавшись с головой в одеяло. Ему так уютней и безопасней, а прохлада подушки после пробуждения дарит ощущение, сравнимое с самым сильным оргазмом. Юнги ещё испытывает это чувство, когда заканчивает очередную вымученную картину, но вот уже идёт вторая неделя, а он — импотент, потерявший верного друга. Хочется снова в своём роде кончить. Хочется выдохнуть, вытереть с рук липкую краску и закурить от облегчения, а не стресса, а пока Юнги закрывает глаза и наивно желает, чтобы хоть что-то в его сером мире изменилось. Чтобы хоть что-то добавило жизни-холсту насыщенность и лазурную яркость. Хоть что-то, неожиданно, происходит. Юнги мёрзнет за ночь, просыпаясь от лёгкого озноба, и медленно шлёпает босыми ступнями по скрипучему паркету, зевая настолько широко и сладко, насколько позволяют потрескавшиеся от частого облизывания губы. Подходит, тянет к распахнутой настежь створке руку с выступающими венами и замирает, видя в окне дома напротив инородную картину: куда-то исчезли сплошные шторы, и неизвестный разбирает из тех самых ночных коробок различные вещи, выбирая с интересом, куда лучше всего их положить и поставить. Юнги удивлён. Юнги удивлён не случайно, ведь в последний раз кто-то сюда переехал несколько лет назад, и этот кто-то — он сам, а тут довольно молодой на вид парень, которому бы жить где-нибудь в центре, а он зачем-то снял или купил квартиру в забытом богом старом районе, в котором даже встретить кого-то на улице — редкость. Озадаченно похмыкав, решив, что хоть это и странно, но естественно и не запрещено законом, Юнги идёт в ванную и смывает вчерашнее лёгкое похмелье, от которого трещит голова и противно ноют кости. Покончив с привычным утренним ритуалом, он закидывает в желудок нехитрой еды, варит в турке крепкий кофе и садится за барный стул кухонной стойки, пододвигая к себе пепельницу из подручных средств: сегодня это стопка из-под соджу, а вчерашняя всё ещё стоит около мольберта, к которому даже не хочется прикасаться. Он смотрит на него с долей отвращения и обиды, а потом переводит взгляд на окно и нехотя наблюдает, как всё тот же неизвестный растирает полотенцем густые каштановые волосы, почему-то забыв повесить шторы. Юнги становится немного стыдно нарушать чьё-то личное пространство своим любопытством, и он закуривает свои ментоловые Parliament, запивая привкус горячим кофе. После завтрака занять себя нечем, а скука несёт за собой привычные для творческой личности тёмные мысли. Задумчиво поплёвывая в потолок, понимая, что бежать от себя ещё больнее, чем в душевной желчи вариться, Юнги закатывает рукава белоснежной рубашки, испытывая лёгкий диссонанс из-за того, что на ней нет привычных подтёков и брызг от краски, и садится за мольберт с одной лишь мыслью, что держать в себе надоело, но нужно что-то, что поможет ему обрести свободу. Что-то, что придаст очертания его чувствам. Что-то, что станет катализатором между ним и холстом, но на ум опять ничего не приходит, а воздух в квартире за какой-то час превратился в непригодный для жизни. Зачесав пятернёй назад от раздражения падающую на глаза чёлку, Юнги идёт к окну и снова его открывает, ненамеренно цепляясь взглядом за парня из дома напротив. Он, думает Юнги, занятный. Он уже расправился с вещами, но всё ещё не повесил шторы, хотя их дома стоят очень близко друг к другу, и Юнги даже чётко слышит, как он разговаривает по телефону, наверное, с девушкой или мамой, рассказывая, как хорошо и без проблем добрался. У него немного глухой из-за расстояния примерно в два с половиной метра голос, но глубокий, низкий и очень приятный, а ещё он считает их район достаточно классным и тихим, и это даёт ему несколько очков в пользу неплохого соседа. Он стоит к окну в профиль, блуждая взглядом за переделом обзора, и то, что видит Юнги, приходится ему чётко по вкусу: мощная линия челюсти, широкая шея, пухловатые губы, неидеальный, но аккуратный нос и копна гладких волос, выглядящих очень здорóво. Юнги завидует немного, самую малость, и, чувствуя себя неловко из-за того, что откровенно пялится и залипает, отходит к мольберту, ощутив странное покалывание на кончиках пальцев. Вдохновение всё ещё валяется в углу студии хладным трупом и мерзко воняет, а Юнги, усаживаясь обратно на стул, снова ловит себя на разглядывании черт лица соседа, который теперь что-то ищет, слоняясь от одного конца комнаты к другому. Юнги ему сочувствует даже, ведь тоже часто забывает, куда положил ту или иную вещицу, но одёргивает себя через секунду, едва ли понимая, почему не может оторвать от окна напротив взгляда. Вероятно, всему виной шторы. Вероятно, ему не хватало чуть больше вокруг жизни, а может, сосед просто слишком красивый, а Юнги, в общем, красивых парней как раз таки любит. Каждое из предположений, к слову, вполне правдиво, так что совесть пока молчит, а прищуренные лисьи глаза внимательно наблюдают за своей добычей. Юнги подмечает всё, что может увидеть: крепкое тело и карамельную гладкую кожу, когда он переодевает футболку, совсем не подозревая, что его изучают из параллельного окна соседнего дома, тонкие запястья, изящные кисти рук и длинные музыкальные пальцы, когда он поправляет чёлку с прямым пробором, тёмные большие глаза и широкую, несравнимую ни с чем улыбку, когда снова разговаривает с кем-то по телефону и поворачивается вокруг своей оси, так и не замечая на себя пристального взгляда. Он высокий, сложен для Юнги идеально и в целом соответствует вкусу настолько, что хочется выйти на свет божий из своей пыльной пещеры, чтобы спросить хотя бы имя, но вместо этого он берёт в руку кисть и тянется за тюбиком с краской. Вместо «привет, меня зовут Мин Юнги, я твой сосед из дома напротив, может, познакомимся и немного выпьем?» он смешивает цвета в палитре, набирает немного и без задних мыслей делает первый мазок, облизывая пересохшие губы. Поднимает взгляд от холста к окну, всматриваясь в идеальный профиль парня, который сидит теперь на кресле или диване, и опускает обратно, ловко орудуя кистью. Бытовой жанр всегда казался Юнги унылым, но в этом определённо есть что-то, как что-то есть в его новом соседе, смеющемся, кажется, с юмористической передачи. Юнги неосознанно улыбается тоже, даже не до конца осознавая, что снова наконец-то рисует, и выводит тонкие линии губ, окуная кисть в бледно-коралловый, сверяясь с оригиналом. Не то чтобы он умел писать людей идеально, не то чтобы вообще любил это делать, но почему-то руки следуют собственной воле, и вот он уже заканчивает с волосами, неряшливо выбивая из общей копны несколько тонких прядей. Получается скорее плохо, чем сносно, и ему жутко хочется рассмотреть соседа поближе, чтобы изучить черты лица точнее и подметить совсем крошечные детали, отображающие драгоценную индивидуальность, которой у него — Юнги уверен — вагон и ещё два в придачу. Закончив с композиционным центром, Юнги заключает соседа в тюрьму-квартиру, прописывая каждую деталь интерьера, и достигает финишной ленты последней, отделяющей его от внешнего мира, ощущая себя очень странно, ведь редко когда удачно использовал быструю технику, предпочитая давать холсту немного просохнуть. Но сейчас он справился. Он взял в руки кисти, испачкал рубашку и добавил себя меж мазков, оставив там свои чувства. Он вдохновился впервые за долгое время чем-то настолько банальным, воспылал, забыл обо всём и так необходимо творчески кончил, что сейчас просто не мог в это поверить. Не мог поверить в душевную лёгкость, в саднящее немного запястье, тихую улыбку на губах и то, что перед собой видел. Простая бытовая живопись, казалось. Просто эпизод из чьей-то жизни, на который он едва ли имеет право, но так хорошо и спокойно, даже если неидеально, неряшливо и в какой-то степени криво. Юнги доволен. Юнги больше не ощущает запаха трупного разложения из угла квартиры и достаёт из кармана чёрных брюк пачку Parliament'a, чтобы закурить очень сладко и выдохнуть вместе с дымом душевную гниль. Прикуривая, Юнги переводит взгляд от холста за окно и с сожалением больше не видит своего вдохновения, но на сегодня ему достаточно. Сегодня он удовлетворён полностью, хоть желание познакомиться и выпить по чашке кофе в кофейне поблизости всё же терзает очевидной необходимостью, чтобы забетонировать образ в памяти и больше не вторгаться в чужое личное, но это немного потом, а пока Юнги идёт в ванную. Идёт и смывает с натруженных рук краску и масло, больше не наблюдая в зеркале пустых тусклых глаз, подмечая блеск и заинтересованность. И ведь впервые такое, действительно. Впервые Юнги вдохновляется не прекрасными видами, а человеком, который делает эти виды прекрасными. Впервые он готов покинуть зону комфорта и попытаться всеми силами сберечь вдохновение. Впервые так сильно хочет чего-то, что сначала недоумевает и хмурит брови, когда сердце чуть быстрее колотится. К чему это — он не знает, но уверен, что к лучшему.

***

Обещание самому себе позвать на чашку кофе теряется в прошлой неделе, а подсыхающих холстов в углу комнаты стало на два больше, только этого недостаточно. Недостаточно наблюдать, как сосед занимается перед окном с гантелями, а мышцы на его руках и груди пленительно напрягаются. Недостаточно следить за тем, как он берёт в руки воображаемый микрофон из первого попавшегося и подпевает с удовольствием так громко и чуть-чуть фальшиво, что Юнги немного морщится, но ему всё же эта теплота импонирует. Недостаточно смотреть, как он уплетает что-нибудь вкусное, пьёт вино в одиночестве и выглядит временами грустным таким и потерянным, когда о чём-то серьёзно задумывается. Юнги в эти моменты тоже грустно становится, и он разбавляет палитру серыми нотами, а мысль прийти и разбавить чужое уединение тонет в тяжёлых мазках и впечатывается туда намертво. Вряд ли соседу нужна его компания. Вряд ли ему придётся по вкусу тот факт, что Юнги буквально одержим, следит и пишет его, найдя в нём вожделенное вдохновение. Вряд ли и сам хочет, чтобы сосед узнал, ведь волшебство момента истлеет так же стремительно, как зажатая меж губ сигарета с ментолом, поэтому всё так же сидит за мольбертом и украдкой выглядывает. Он словно мелкий воришка, словно крадёт нечто бесценное, неосязаемое, но сбережёт это и оставит только в пределах студии. Свои странные чувства, ощущения и порывы он оставит тут тоже, чтобы не разочароваться лишний раз и утонуть в очередном творческом кризисе. Почему сосед до сих пор не обзавёлся шторами — вопрос волнующий, но Юнги и сам живёт без них, ведь никого не интересует его унылое существование, да и освещение больше любит естественное, зажигая лампы в квартире только при полной необходимости. Сосед, кажется, тоже так делает, но Юнги не уверен и в целом гадать на кофейной гуще особо не собирается, ведь кто знает, какие фокусы может подкинуть ему мироздание. Фокусы Юнги не любит. И не потому, что когда-то пытался безуспешно научиться хотя бы простейшему, а потому что они всегда для него болезненны, а сейчас хорошо, спокойно, но чего-то всё же не хватает. Чего-то безумно всё время хочется. Юнги хочет написать портрет соседа анфас, но он не смотрит в окно будто намеренно. Юнги хочет перестать додумывать от себя, но соседа совсем не интересует происходящее за пределами его комнаты. Он находит эту черту слегка раздражающей, думая, как бы привлечь его внимание, и самый очевидный из нескольких вариант Юнги очень не нравится. Он быстро откидывает его в сторону, берёт новый холст и ставит на мольберт, попутно закуривая, а сосед как раз возвращается домой и проходит мимо окна, не обращая на него никакого внимания. Юнги тяжело вздыхает, чешет в затылке и думает, что беспокоить людей громкой музыкой кощунственно, но сейчас стоит попробовать. Обычно Юнги творит в тишине, но иногда включает расслабляющий lofi hip-hop или ambient и погружается в него полностью, становясь одним целым с обволакивающим звучанием. В этот раз одним целым стать не получится, но попытка — не пытка, и Юнги включает на полную громкость случайную трансляцию на Ютубе, садясь за мольберт, чтобы при случае разглядеть лицо соседа во всех подробностях, но сосед десять минут успешно игнорирует и громкую музыку. Юнги вздыхает ещё более горестно, чертыхается и идёт обратно к ноутбуку, захватив новую импровизированную пепельницу: очень нервничает, не получив желаемого. Идея постучаться в дверь уже не кажется настолько пугающей, но точно не сегодня, а точнее — когда-нибудь. Разочарованно садясь обратно, понимая, что ничего не получится, Юнги блаженно прикуривает, затягивается очень глубоко и расслабляется, решив вместо портрета просто написать ещё один кадр из жизни соседа с неизвестным ему именем: кончики пальцев горят и успокаиваются только тогда, когда он берёт в руку кисть и смешивает на палитре краски, поднимая взгляд от холста на окно без малейшего опасения. Но что-то идёт не так. Что-то с громким хрустом ломается. Происходит то, чего он отчаянно желал, но совсем не к месту и времени, и вот Юнги встречается взглядом с соседом и замирает, а сердце его бьётся с удвоенной скоростью. Он видит его. Сосед смотрит на Юнги так сурово и пристально, что он громко и неприятно сглатывает, совсем забывая о том, что нужно ухватить каждую деталь, внутренне умирая от стыда и того, насколько парень напротив космически волшебный и восхитительный. До этого он видел его анфас лишь мельком и едва ли мог оценить по достоинству, но теперь способен нарисовать подробный портрет и удовлетворить себя полностью. Может начать прямо сейчас, но сосед всё ещё смотрит слишком пристально, словно хочет подавить его, а Юнги не смеет отвести глаз, продолжая изучающе пялиться. Ему даже не стыдно уже: он просто сгорает под этим взглядом заживо, пылая, как кровавое зарево, и не совсем понимает, чего от него хотят и когда эта пытка закончится, но нельзя терять шанс из-за нерешительности, и вот в руке кисть, а на холсте первые мазки тонким слоем и разбавленными красками. Юнги вряд ли понимает, что его шаг — решающий, но когда поднимает глаза от холста, соседа уже нет в его поле зрения. Он выдыхает с облегчением, не придавая произошедшему никакого значения, и продолжает писать, грубо накидывая первый этап, но что-то снова идёт не так, и Юнги чуть ли не подскакивает, испугавшись внезапного дверного звонка, которого не слышал, кажется, уже несколько месяцев. Он со скрипом рассуждает, кому и зачем мог прямо сейчас понадобиться, но всё же встаёт из-за мольберта и медленно идёт к двери, ощущая себя пойманным на месте преступления. Впрочем, он чист перед законом и совсем ни в чём не виноват, так что попутно прикуривает, стравливая нервы, и громко спрашивает: — Кто там? — Ким Тэхён из дома напротив. Ваш новый сосед, — отвечают ему тем самым глубоким, раскрашенным густой синей гуашью голосом, а у Юнги мир уходит из-под ног, пускается в пляс и кружится. — И что тебе надо, Ким Тэхён из дома напротив? — стряхивая с себя панику, хрипит Юнги настороженно, и голос его дрожит, ведь он точно не ожидал подобного. — У вас кочуджана немного не найдётся? Захотелось сварить кимчи ччиге, а кочуджан совершенно внезапно закончился, да и магазины поблизости закрыты уже, — врёт Ким Тэхён искусно и без стеснения, но Юнги прекрасно знает, зачем он здесь. Знает, но подыграет, раз уж он так старается. — Немного найдётся, — голос Юнги всё такой же осипший и дрогнувший, да и самого его потряхивает, как лист на ветру, но он тянет руку к замку, щёлкает и отходит в сторону. Когда дверь открывается, Юнги делает глубокую затяжку, вспоминая о сигарете, зажатой меж губ, и понимает, что вляпался. Когда Ким Тэхён переступает порог его дома, Юнги выдыхает судорожно, и попутный вдох наполняет лёгкие запахом свежего белья и естественным карамельной кожи, кажется. Когда он закрывает за собой дверь и полностью стоит в импровизированной прихожей, не сводя с его лица тёмных глаз в обрамлении длинных ресниц, делая уверенный шаг вперёд, у Юнги всё обмирает внутри, но ещё одна затяжка, и дым, густой и едкий, заставляет Тэхёна наморщиться и перестать над ним доминировать. — Извини, — кидает Юнги чуть насмешливо, внезапно больше не чувствуя страха, ведь Ким Тэхён этот устрашающим сейчас вовсе не кажется. — Ничего, — растягивает в довольной улыбке губы Тэхён и теперь спускается взглядом с лица Юнги по обнажённым ключицам к ремню брюк, явно его оценивая, — мне нравятся курящие парни, если им идёт сигарета. Вам идёт. — Лучше на ты, — игнорируя комплимент и цепкий раздевающий взгляд, предлагает Юнги, ведь совершенно не любит формальности. — Тебе идёт, — поправляет себя Ким Тэхён с тихим азартом в голосе, и глаза его, абсолютно бездонные, хищно суживаются. — Ну так что насчёт кочуджана? Выручишь? Юнги бы, конечно, выручил, но кочуджан явно последнее, что волнует Ким Тэхёна, ведь главный интерес — перед ним, в углу и на мольберте посреди комнаты. Юнги бы, конечно, дал ему к кочуджану ещё и кимчи от своей матушки, но делает последнюю затяжку, не сводя пристального взгляда с тэхёнова лица, и теперь видит россыпь очаровательных родинок и пухлую линию верхней губы, которую пришлось додумывать. Стоит, смотрит и думает, что Ким Тэхён этот был бы прекрасным натурщиком, ведь и тело его под просторной белой футболкой не оставляет равнодушным, заставляя тягуче сглатывать. Он высокий такой, излишне худой для своего роста, но чертовски ладный и привлекательный, а его руки так близко вызывают в Юнги желание взять в свои ладони и рассмотреть каждую костяшку, чтобы оставить после на холсте кистями и красками. Да он весь такой — вожделенный для любого художника, а ещё для Юнги персонально, но это, пожалуй, слишком на сегодня личное. — Проходи, — нарушает звенящую тишину Юнги, разворачивается и делает шаг в сторону холодильника, попутно туша окурок в новой импровизированной пепельнице. — Будет тебе твой кочуджан. — Спасибо, — кидает в спину Тэхён этим своим густым, словно сливки, голосом, а Юнги думает, что иметь такой голос с такой внешностью — несправедливо по отношению к его предпочтениям: слишком сходятся. — А кстати, я-то представился, но забыл спросить твоё имя. Нервничаю немного, ведь никого тут ещё не знаю. — Мин Юнги, — снова уличая Тэхёна на лжи, ведь он вовсе не нервничает и почему-то спокоен настолько, что настораживает, хрипит Юнги и достаёт кочуджан, прекрасно зная, что он уже прошёл вглубь студии. — А ты неплохо рисуешь, Мин Юнги, — оттенок голоса Тэхёна становится гуще, насыщенней, словно он вовсе не против и ему даже нравится, — только некоторые детали далеки от реальности. Губы, например. Или переносица. Юнги едва ли удивляется. Юнги закрывает дверцу холодильника, ставит запрашиваемое на столешницу и подходит к Тэхёну сзади, не упуская возможности запомнить ширину плеч на будущее. Они шире, чем у Юнги, естественно, а ещё он выше, мощнее и аура у него настолько подавляющая, что Юнги диву даётся с того, почему он всё ещё одинок — за это время никого домой не приводил, — а не трахает по клубам смазливеньких девушек. Впрочем, у каждого свои предпочтения, думает Юнги, облизывая губы, и убивает в себе желание начать к Тэхёну подкатывать: он как бы не железный, да и парня у него уже целую вечность не было. — Не было возможности рассмотреть тебя поближе, — Юнги решает не менять тему и получается даже уверенно. Он и вправду не совершал ничего плохого: не ню же его рисовал, всё-таки. — Не помню, чтобы давал на это своё разрешение, — Тэхён явно над Юнги издевается, и эта издёвка настолько банальна, что хочется скорее закатить глаза, чем начинать оправдываться. — Вдохновению разрешение не требуется, — хрипит Юнги очевидное и равняется с Тэхёном рука к руке, подмечая ухмылку, от которой мурашки по загривку и перехватывает дыхание. Он невозможный весь. Его всего бы на холст и в кровать, но не об этом сейчас. — В том, что я пишу тебя на своих холстах, нет ничего противозаконного. В продаже этих картин, если мне захочется, тоже, к слову сказать. Тут скорее дело лишь в том, нравится тебе это или нет, а меня едва ли интересует твоё мнение. Свободный художник творит без договора. — Занятно, — загадочно хмыкает Тэхён и поворачивается к Юнги, снова пытаясь своим пристальным взглядом вызвать липкую дрожь, но больше у него не получится. Получится только заставить залипнуть на то, как гармонично сочетаются его цвет волос, глаз и кожи, напоминая сладкую патоку. — А если бы ты нарисовал меня ню и попытался продать? Тогда бы моё мнение тоже не играло никакой роли? — Да. Я бы сказал, что все совпадения случайны, — отвечает Юнги достаточно сдержанно, но вопрос слишком провокационный, чтобы он оставил его без должного внимания, — но если представить, что я всё же это сделаю, не стал бы продавать картину. — Почему? — Тэхён, кажется, знает, что ответит Юнги, но всё равно спрашивает, эффектно поправляя лезущую в глаза чёлку, выглядя при этом до боли где-то внизу восхитительно. Интересный он парень. Немного безбашенный. — Оставил бы себе и повесил параллельно кровати, чтобы спалось слаще, — совсем не язвит Юнги и едко щурит лисьи глаза, а Тэхён на это лишь улыбается. Улыбка его — сладостный яд в яркой обёртке, за который хочется отдать состояние. — В таком случае жаль, что ты никогда не сможешь заглянуть мне в штаны, чтобы не додумывать лишнего, — а вот Тэхён явно с удовольствием язвит, но видно, что ответ Юнги ему очень по вкусу. Характер трудный, вероятно, а может, просто набивает себе цену, чтобы выглядеть в их разговоре победителем. — Я бы не был в этом так уверен, — Юнги, впрочем, вырос из детских подколов, но удержаться не смог, растягивая губы в елейной ухмылке и запуская руку в карман брюк за сигаретами. Он всё-таки недурен собой, достаточно для других привлекателен и вполне способен уложить в постель после первого свидания, и если Ким Тэхён его испытывает, делает это совершенно зря, ведь Юнги не любит, когда его недооценивают. — Если хочешь, можешь раздеваться прямо сейчас. Чистых холстов и простыней у меня достаточно. — Я хочу кочуджан, — немного тушуется Тэхён, смущённо отводя взгляд, и голос его густой звучит сконфуженно, а Юнги чуть от смеха дымом не давится, когда прикуривает и довольно наблюдает за забавной реакцией. И вовсе он не такой, каким хотел казаться на первый взгляд: этот дерзкий образ абсолютно не вяжется с тем, что Юнги видел в окне последнюю неделю, отметив мягкость и немного приправы из своеобразной индивидуальности. — А ещё, честно говоря, я заметил, что ты меня рисуешь, намного раньше. И даже наблюдал за тобой со своего кресла, но ты не замечал, задумчиво закусывая кончик кисти. Сначала это показалось мне немного странным или, быть может, грубым, но через какое-то время стало даже приятно, ведь меня ещё никто не рисовал, да и ты не выглядел плохим парнем в этой своей забрызганной краской расстёгнутой рубашке, а даже слегка беззащитным и иногда очень горячим. Поэтому до сих пор не повесил шторы. Поэтому искал подходящий момент, чтобы всё-таки посмотреть на картины, и вот я здесь, а картины, как и ожидалось, красивые. Мне сейчас неловко очень, и я всё-таки захвачу кочуджан и уйду, но от ню и белых простыней в будущем бы не отказался. Договаривая, Тэхён разворачивается к двери так же быстро, как поставил в их разговоре точку, и Юнги точно уверен, что его смуглые щёки запылали румянцем. Он милый. Он милый и одновременно желанный настолько, что Юнги готов догнать и вернуть обратно, но понимает его замешательство в собственных чувствах и сам путается немного, пытаясь переварить слова, которые только услышал. Он не ожидал этого. Он просто рисовал, удовлетворяя потребность выплеснуться, немного переживая из-за вероятных негативных последствий, но волновался, как оказалось, абсолютно бессмысленно. И, как оказалась, не один думал о всяких пошлостях. Это довольно забавно, думает Юнги, докуривая. Это пробуждает забытый давно интерес и желание творить с утроенной скоростью. Это побуждает дать Ким Тэхёну немного времени, чтобы он разобрался в себе и принял решение, а пока Юнги закончит, что начал. Пока закрывает за Тэхёном дверь, с ухмылкой отмечая, что он всё же забрал кочуджан, и садится за мольберт, закусывая кончик кисти, вспоминая, что это Тэхёну нравится. Он напишет его портрет. Не самый лучший и убедительный, но когда-нибудь будет видеть его лицо точно перед собой, а не украдкой и с расстояния. Тэхён перед окном в этот день больше не появляется, наверняка стыдясь своих слов или Юнги, который мог понять их неправильно, а сам Юнги вытягивает из памяти тонкие черты тэхёнова лица и находит их в своём несовершенстве совершенными. Была ли у него хоть когда-то муза прекраснее, чувственнее? Вдохновлялся ли он кем-то настолько, что был практически одержим, пока не доведёт до конца задуманное? Хотел ли он сильнее, чем сейчас, писать, писать, писать, пока с ног до головы в краске не выпачкается? Воспоминаний в голове не находится, и Юнги понимает, что так — впервые. Что так — трепетно, волнующе и очень необходимо сейчас и значимо. В нём открывается второе дыхание, хотя в повседневности Юнги едва ли отличается от полудохлой клячи, доживающей последние дни в уютной конюшне где-нибудь на окраине, но сейчас он полон сил и желания. Сейчас ему впервые за долгое время хочется жить и делать что-то не для себя, а человека, которому тоже так по-дурацки понравился. Юнги сидит над портретом долго, не замечая, как текут часы, и вечер сменяется утром, заставляя потирать глаза и жмуриться. Он сосредоточен, увлечён, выкурил почти две пачки и ещё хочется, но сигарета осталась последняя, а идти в магазин совершенно не хочется. Юнги вертит её в руках, вздыхает горестно и всё же прикуривает, не отрывая взгляда от холста, давая краске немного высохнуть. Очертания Ким Тэхёна на фоне пасмурной серости слишком похожи на оригинал своей невозможностью, и улыбка на губах от этого вспыхивает самая что ни на есть тёплая. Юнги редко когда так улыбается — да и вообще редко когда это делает, ведь поводов практически не представляется, — а сейчас она жжёт уголки потрескавшихся губ, но Юнги не обращает на это внимания. Только лишь грустно самую малость становится, когда сигарета к фильтру заканчивается. Юнги вздыхает горестно, трясёт пачку и с сожалением наблюдает, как ошмётки табака медленно падают на паркет, создавая на нём созвездие. Откидывает пачку в сторону, поворачивает голову на настольные часы и встаёт из-за мольберта с осипшим хрипом, пытаясь не завалиться обратно из-за затёкших ног и покалывания. Стоит минуту на месте, привыкая к стоячему положению, и идёт в ванную, чтобы принять душ, переодеться и выползти из своей берлоги за стратегическим запасом необходимого. Заканчивая с душем, Юнги выходит в комнату и растирает чёрные волосы, уже наперёд устав от того, что их надо укладывать, и вздрагивает от неожиданности, когда слышит глухой стук в дверь, а после за ней шуршание. Озадаченно хмыкает, раздумывая, открыть ли ему, вешает полотенце на плечи и хмыкает снова, когда обнаруживает за дверью пакет с нужными сигаретами. Вертит его в руках, разглядывает, а потом улыбается ярко-ярко, той широкой улыбкой, о которой забыл уже, и идёт к окну, захватив зажигалку со столешницы. За окном Ким Тэхён стоит параллельно ему и тоже тихо, пытаясь отдышаться, улыбается, а Юнги смотрит на него, не понимая, что сейчас чувствует, открывает пачку сигарет и закуривает с наслаждением. Убирает сигарету ото рта, выдыхает ментоловый дым, поплывший по улице, и одними губами шепчет: «спасибо, я обязательно верну должок», а Тэхён на той стороне отрицательно мотает головой и скрывается где-то в глубине комнаты. Юнги не придаёт этому значения и курит дальше, но открывает окно нараспашку и садится на подоконник, а Тэхён возвращается и приносит с собой небольшой альбом и маркер, хоть и не стоило. Улыбается всё так же тепло, открывает альбом и увлечённо что-то пишет, а Юнги за ним наблюдает и находит это зрелище умилительным. «Ты не спал всю ночь и дымил, как паровоз, поэтому я подумал, что сигареты тебе понадобятся. Это не намёк на то, что я хочу убить тебя или твои лёгкие, но вместо того, чтобы идти в магазин, поспи хоть немного, ладно? Ты очень мало спал всю неделю, и я чувствую себя за это слегка виноватым» — читает про себя Юнги, когда Тэхён прислоняет альбомный лист к окну, и громко усмехается, а сам Тэхён, кажется, немного смущается и прячет тёмные-тёмные глаза под чёлкой, чуть опуская голову. Юнги это в нём нравится. Юнги нравится, насколько его образ контрастирует с тем, что внутри плещется, и он складывает пальцы колечком и шепчет: «окей, я посплю, спасибо за то, что беспокоишься». Тэхён на другой стороне ему кивает, машет рукой, как старому другу, и куда-то уходит, а Юнги чувствует внутри что-то большое и тёплое, разливающиеся по телу тихими волнами. Ему непривычно подобное чувствовать, но он прикрывает глаза и полностью отдаётся этому, потому что почему бы и нет, не правда ли? Юнги никогда не отличался особым послушанием, но следует совету Тэхёна — да и самому, честно говоря, очень хочется — и ложится в постель, оставляя краски сохнуть, а себя погружаться в сон, в котором видит нечто настолько прекрасное и волнующие, что просыпается с бешено колотящимся сердцем и бежит к мольберту, хватаясь за кисточки. На нём всё ещё стоит портрет, ждущий завершения, и Юнги, совсем забывая, что нужно хотя бы умыться и поесть, делает последние мазки, полностью сосредотачиваясь. Он не знает, смотрит ли на него сейчас Тэхён, не знает, какой сегодня день и сколько сейчас времени, но доводит дело до конца и выдыхает так протяжно и долго, словно выплыл из холодной воды, чтобы глотнуть немного необходимого воздуха. Курить на голодный желудок занятие не самое приятное, и Юнги, морщась от болезненного ощущения, встаёт со стула и ловит взволнованный тёмный взгляд, ощущая себя пристыженным. Он машет Тэхёну свободной рукой, указывает на холст и просит подождать немного, чтобы краска полностью высохла, а Тэхён смотрит на него сурово и тычет пальцем в сторону кухни, выглядя при этом до комичного умилительным. Юнги смеётся хрипло, почёсывает сконфуженно затылок и идёт искать что-нибудь съестное, попутно ставя на плитку кофе, чтобы немного подзарядиться энергией. Странная забота Тэхёна о человеке, которого он видит только в окне, почему-то странной совсем не кажется, и Юнги думает, что обрёл не только музу, но и ангела-хранителя. О нём редко кто за всю жизнь заботился, и даже в такой ситуации он находит умиротворение, которого давно не хватало уставшему разуму. Дальнейший день проходит в мелких незначительных хлопотах; Тэхён изредка выглядывает в окно и улыбается Юнги очень тепло и приветливо, а сам Юнги, покуривая в форточку, чувствует настолько нежную расслабленность, что хочется собрать её в ладони и положить в коробку с красивой ленточкой, оставив на день, когда снова нападёт уныние. Таких дней, к счастью, пока не предвидится, и он выбирается из дома на следующий купить немного красок, кистей и прочих необходимых ему принадлежностей, чтобы не упустить видение из сна, оставив его на холсте, а не в изменчивой памяти. Возвращаясь с пакетами, он привычно подходит к окну, достаёт купленный альбом с маркером и привлекает тэхёново внимание, находя придуманный им способ общения ребяческим, но таким личным, секретным, многое значащим. Он пишет на листе «хочешь посмотреть на портрет?», а Тэхён кивает головой и усаживается на подоконник задницей. Юнги идёт в угол комнаты, проверяет краску пальцем и берёт холст двумя руками, разворачивая его к Тэхёну только тогда, когда подходит к окну вплотную, чтобы не разрушить момент до нужного времени. Тэхён смотрит на него, немного щурит глаза, кажется, имея не слишком хорошее зрение, а через пару секунд растягивает губы в такой широкой улыбке, что у Юнги неосознанно скулы сводит, а в груди снова солнце вспыхивает: яркое, тёплое, о существовании которого он уже и забыл давно. Оно слепит и почему-то глаза из-за него мокрые, но Юнги старается держать себя в руках, понимая, что получил самую драгоценную награду за свои старания. Тэхён оценил. Тэхён в восторге и показывает большие пальцы, а после вскакивает с подоконника и тоже берёт альбом, прислоняя к стеклу «отдашь его мне?». Юнги загадочно улыбается, ставит холст на пол и пишет «отдам, но только в замен на кое-что другое». Тэхён хмурится, дует губы и «кое-что — это что?» спрашивает, а Юнги выглядывает в окно и «хочу нарисовать тебя в лучах заката на крыше, проверишь её?» отвечает, надеясь на согласие. Тэхён удивляется, но кивает многозначительно и скрывается из виду, оставляя Юнги мариноваться в собственной неуверенности. Он увидел это во сне — залитого закатным солнцем Тэхёна, сидящего на самом краешке — и не смог отпустить этот образ, схватившись за него, как за верёвку для утопающего. Он мог бы нарисовать это так, по памяти, но с натуры, когда будет видеть перед глазами, а не вытягивать образы из сознания, сможет лучше передать чувства, сможет оставить там себя и выполнить задачу, возведённую в жизненно-важную. Пока он копается в себе и боится, что Тэхён откажется, тот возвращается к окну, берёт альбом и пишет «крыша не закрыта, пойдём?», заставив Юнги выдохнуть от облегчения. Он кивает, шепчет чуть слышно «пойдём» и хватает с пола пакет, в котором акриловые краски, сохнущие намного быстрее масляных. Берёт из старого шкафа переносной мольберт, находит подходящий холст и захватывает с собой пару банок пива и сигареты, чтобы немного отдохнуть, если подходящий случай представится. Выходя из дома, Юнги кидает последний взгляд на окно и ухмыляется, находя Ким Тэхёна просто обезоруживающе обворожительным. Поднимаясь на крышу, точно зная, что ключа к ней не требуется — Юнги рисовал там раньше и очень случайно неслучайно сломал замок, чтобы больше ничего не выпрашивать, — он раскладывает мольберт и прочие принадлежности, а потом смотрит на чуть запыхавшегося Тэхёна и смеётся в голос с того, что он успел сменить несколько рубашек, а сейчас чёрную, идущую ему безмерно, застёгивает и смущённо улыбается, а глаза его блестят предвкушением. Юнги кивает ему, как бы говоря, что всё в порядке, и он больше рад чёрному, а потом смотрит на время в смартфоне, проверяет календарь захода солнца и ещё раз кивает, понимая, что как раз вовремя. Тёплый майский вечер радует отсутствием холодного ветра, и Юнги, расстёгивая манжеты, привычно закатывает рукава рубашки узловатыми пальцами. Тэхён, не забыв захватить с собой альбом — они спокойно могут разговаривать друг с другом с расстояния в два незначительных метра, но так ему почему-то больше нравится, — снова что-то пишет, удобно устраиваясь на стальном парапете, и показывает Юнги «мне нравится, когда ты так делаешь», из-за листка выглядывая. Юнги по-доброму усмехается, поправляя ткань, а Тэхён пишет дальше, и его слова «твои руки очень красивые, а ещё иногда мне хочется, чтобы ты прикоснулся ко мне», заставляют Юнги чувствовать себя маленьким влюблённым мальчиком. Насчёт влюблённости, впрочем, он не особо уверен, ощущая пока лишь что-то вроде не слишком фатальной привязанности, но запоминает на будущее и немного смущается, понимая, что и сам бы не прочь, только, да, не сегодня и не сейчас, но когда-нибудь. «Попозируй мне немного. Сядь как-нибудь наиболее удобно и не особо двигайся. Это сложно, но постарайся ради меня, ладно?» быстро пишет Юнги, когда ещё жёлтый солнечный диск, окрашивая собой небосвод, начинает привычный ритуал, спускаясь за горизонт из стоящих в отдалении высоких домов. Тэхён кивает, откладывая альбом, облокачивается руками на парапет и опасно задирает голову чуть назад, а там жидкое золото меркнет в оранжево-розовой дымке, превращая голубую высь в своё полотно. Точно так же и Юнги, смешивая в палитре цвета, превращает Тэхёна в залитого закатным солнцем прекрасного эльфа из чьей-то мечты, периодически останавливая полёт кистей над холстом. Он смотрит на него, на его тихую улыбку и лучащиеся теплотой глаза, на то, как горячим какао с молоком отливают гладкие волосы на лёгком ветру, и на то, каким хрупким, хрустальным, абсолютно волшебным и магическим выглядит Ким Тэхён, даже если слишком широкая шея, плечи и массивные бёдра создают диссонанс, и хочет оставить эту картину в своей памяти навсегда. Хочет, чтобы и для Тэхёна этот момент стал чем-то близким и дорогим. Прорисовывая трепетно каждую деталь, чуть закусив кончик языка, Юнги немного спешит, чтобы успеть передать всю палитру испытываемых сейчас чувств, и ловит себя на рассматривании тэхёновых глубоких ключиц, неловко отводя взгляд. Тэхён не двигается почти, лишь наблюдает за Юнги из-под длинных ресниц, на которых падает закатный пурпур, и ему, пожалуй, не было так спокойно уже давно. Тэхён действует на него, как кроваво-красное сухое вино, или, быть может, чашка горячего кофе у промёрзшего окна после трудного дня, и это значит для Юнги практически всё. Он любит покой. Он проповедует комфорт и предпочитает шумной компании одинокое заточение в четырёх стенах, и Ким Тэхён впишется идеально в его тихую жизнь. Юнги уверен в этом. Как уверен и в том, что закат создан специально для него одного. Солнце оставляет после себя огненно-красный развод, а Юнги делает последние мазки, бегая взглядом по ставшему красивой сказкой холсту. Отстраняется, отходя немного назад, достаёт перепачканными в краске пальцами из драных джинсов пачку сигарет и закуривает сладко и глубоко, чувствуя себя выполнившим священный долг. Наслаждается прохладой, бегущей по рукам, блаженно прикрывает глаза и открывает их, когда Тэхён тянется к альбому и что-то там снова долго строчит, переворачивая уже второй лист. «У меня затекла задница, и я не знаю, как теперь встать, но уверен, что это того стоило. А ещё, смотря на тебя, мне тоже почему-то хочется закурить, хоть и не брал сигарету в рот уже очень давно. Знаешь, Мин Юнги, я рад, что переехал сюда, прячась от шума улиц и широких дорог, и рад, что здесь живёшь ты — пропитанный хаосом, абсолютно удивительный художник из местных трущоб. И, может, я слишком сентиментален в эти дни, но спасибо, что раскрашиваешь собой мою жизнь. Я уже давно не чувствовал себя таким настоящим и живым. Давно не хотел так сильно выпить с кем-нибудь, и что-там бывает дальше, у нормальных людей?» — Не хочу, как у нормальных людей, — заканчивая читать с тенью улыбки на бледном лице, Юнги выдыхает дым, и хриплый голос его, смешиваясь с вечерней прохладой, заставил Ким Тэхёна удивлённо раскрыть глаза. — У нормальных людей вечно в жизни происходит какое-то бытовое дерьмо. — Тогда будет то, что будет? — лёгкий ветер путается в тэхёновых волосах, превращая его в видение, или, быть может, мираж, и этот тёплый, наполненный скрывшимся за горизонтом солнцем бас, вызывает слишком сильные мурашки по рукам. — Будет то, что будет, — повторяет за ним тихо Юнги, и идёт обратно к мольберту, чтобы показать Тэхёну то, что так сильно волновало его эти два дня. Снимая со своего места холст, Юнги подходит к парапету крыши, отмечая небольшую, но пугающую высоту, и садится точно так же, как Тэхён, свешивая одну ногу в пустоту. У него что-то волнующе скребётся внутри, словно он уже не вырос давно, а всё ещё стоит перед столом своей учительницы по ИЗО, но собирается с духом и поворачивает к Тэхёну бесценную картину из сна, которая теперь не сон, а реальность, нарисованная его рукой. Понять эмоции Тэхёна нелегко. Он часто закрывает чёлкой глаза, и выражение его лица, как заметил Юнги, остаётся бесстрастным даже тогда, когда он испытывает целую мириаду чувств, но сейчас он полностью для Юнги открыт. Сейчас он поднимает к нему лицо, и блестящая влага, собирающаяся в уголках его глаз, прокладывает влажные дорожки до самых неидеальных, но совершенных для Юнги губ. Он хочет протянуть к Тэхёну руку и смахнуть влагу прочь, но жалкие два метра напоминают о себе в самый неподходящий момент. Он хочет притянуть Тэхёна к себе и долго гладить по мягким волосам, но лишь отставляет в сторону холст и снова достаёт пачку сигарет, всегда забывая о том, что может от них умереть. — Твои картины и вправду наполнены волшебством, — тихо шепчет Тэхён, потирая глаза, но Юнги всё слышит и делает глубокий вдох. — Потому что на них ты, — совсем необязательно отвечает он, а дым с его губ размывает словно бы высеченные в камне черты. Вечер сгущается над районом, погружая его в светло-черничный джем, а Юнги смотрит на Тэхёна и понимает, что не только закат существует лишь для него. Весь мир. Весь этот мир существует лишь для того, чтобы в нём жил и улыбался этот маленький, но такой важный сейчас для Юнги человек. Он, впрочем, не улыбается уже, но его меланхоличное выражение лица приносит душевный покой. Юнги усмехается сам себе, когда понимает, что лёгкая привязанность именно в этом момент раздувается, как воздушный шар, и громко лопается, а за хлопком, когда все ошмётки падают вниз, зарождается нечто другое совсем. Нечто непостижимое, волнующее и вязкое, как карамель. Нечто, о чём Юнги пока ещё не готов говорить, но готов принять и в себе поселить, взращивая до тех пор, пока не распустится единственный плод. Погрузившись в мысли, совсем забыв, что сидит на крыше и вовсе не боится упасть, Юнги наслаждается тишиной, не отрывая от Тэхёна глаз. Тэхён тоже молчит, рассматривая Юнги, но, наверное, совсем не выносит тишины, потому что опять начинает петь. Юнги замечает шевеление его губ, выплывает из мыслей в реальный мир и хочет слушать Тэхёна ещё как минимум сотню лет: его тихий голос похож на гул ночного леса и потрескивание костра.

«'Cause I am tired and you're lonely Screaming «babe, console me» And I'd stop it if only Our hearts didn't break so slowly»

Когда Тэхён заканчивает петь, Юнги кажется, что вместе с его песней умирают миры, чтобы возродиться из пепла вновь. Ему бы возродиться тоже. Ему бы забыть об одиночестве, которое стало синонимом к слову «друг», о разочарованиях, боли и чьих-то словах о том, что он бездарь и так и умрёт, но сейчас он наблюдает за тем, как Тэхён следит за его рукой, плавно скользящей от коленей к губам, и хочет оставить всё так, как есть. Вспомнив кое-что, предвкушая громкий смех, Юнги берёт пачку сигарет с зажигалкой внутри, прицеливается и замахивается так, чтобы Тэхён точно смог её поймать. Он ловит пачку с удивлением на лице, вертя в руках, как древний артефакт, и вопросительно смотрит на Юнги, а Юнги коротко смеётся и говорит: — Ты писал, что тебе тоже хочется закурить, когда это делаю я. — Но я правда не курил уже тысячу лет, — осипшим от вечерней прохлады голосом басит Тэхён и ежится, когда ветер пробирается под рубашку и путается в волосах. — А я уже тысячу лет ни в кого не влюблялся, — шепчет Юнги очень тихо, так, что не слышит сам себя. Ему нужно с этими мыслями переспать. Ему нужно, чтобы с подобным переспал и Тэхён. Обиженный тем, что Юнги загадочно улыбается и молчит, Тэхён всё же достаёт сигарету из пачки и вертит её в длинных пальцах, разглядывая со всех сторон. Задумчиво хмыкает, нюхает и подносит к губам, зажимая фильтр меж, а после щёлкает зажигалкой, освещая лицо, и делает глубокий, как и Юнги, вдох. Сигарета, думает он, Тэхёну безумно идёт. И рубашка чёрная, подрагивающая на ветру, и волосы цвета тёплой карамели, падающие на глаза, и даже кашель этот жуткий, похожий скорее на грянувший гром, идёт ему тоже, хоть и слишком устрашающе звучит. Хрипло засмеявшись, Юнги запрокидывает голову назад, чтобы не видеть страдальческого выражения на тэхёновом лице, и перекидывает ноги обратно на крышу, потому что уже слишком холодно и темно. — Сохраню эту гадость для тебя или как талисман, — прокашлявшись, басит Тэхён, и перекидывает ноги тоже, собираясь отогреваться домой. — И я всё ещё хочу свой портрет. Ты обещал. — Принесу, когда буду готов, — абсолютно честно отвечает Юнги, пока ещё слабо представляя их новую встречу, боясь сделать что-то не так. — Это не займёт много времени. — Я буду напоминать об этом каждый день, — очень серьёзно заявляет Тэхён, и подбирает с парапета альбом. — Не думай, что забуду. Юнги Тэхёну верит. Юнги верит и в то, что теперь у него есть человек, ради которого стоит просыпаться по утрам и снова, проходя испытания, жить.

***

Прошла неделя с их последнего разговора вслух. Сидя на подоконниках чуть ли не каждый день, исписав чёрным маркером несколько альбомов, перейдя на тетради и бумагу для принтера из-за того, что слишком многое хотелось рассказать, они узнали друг о друге практически всё. Тэхёну оказалось почти двадцать три, а ещё он пробовал учиться на музыкальном, но потерял интерес, увяз сам в себе и решил взять небольшой перерыв, уехав на окраину отдохнуть. У него, как и у Юнги, нет желания перетираться между людей, спешащих в большом городе по своим делам, а ещё он меланхолик и иногда может выглядеть так, словно в этом мире только он один, но внутри же у него в такие моменты бушует чувственный ураган. Друзей у него, очевидно, нет, последние отношения были ещё в школе, когда пытался разобраться в себе, но в целом отдаться трепетному чувству он совсем не прочь, ведь точно знает, что хоть и отличается от других, тоже достоин любви. А ещё ему нравится Юнги не только как человек, поэтому слегка в словах неуклюж, но старается, и получается у него хорошо. Они никуда не спешат, притираются друг к другу теснее, чтобы не разочароваться потом, и Юнги часто думает о том, что счастье, оказывается, не только в деньгах или прочих приземлённых вещах. Ему комфортно вот так. Ему нравится наблюдать за Тэхёном из своего окна, нравится, как он старательно выводит для него слова, нравится, как тихо улыбается, прикрывает глаза и не пытается быть кем-то другим, показывая Юнги самого себя. Он благодарен за честность, открытость и доброту, и это становится отправной точкой для того, чтобы и Юнги расцвёл, как тот самый росток внутри. Творческие люди немного отличаются в мелочах от других, и иногда им очень сложно начать доверять, но Тэхён располагает к себе, и эта тёплая атмосфера укутывает Юнги с головой. Тэхён, думает Юнги, удивительный. Он удивительный настолько, что можно потеряться в нём. Он имеет граней больше, чем можно вообще сосчитать, и все эти грани для него — липкая ловушка, к которой намеренно, не боясь, летит. Сегодня Тэхён депрессивный слегка и рассказывает грустные истории с таким скорбным лицом, что если бы пошёл дождь, Юнги не удивится вообще, а завтра будет заливисто смеяться, хохотать, как наивный ребёнок, и раскидывать горстями шуточки и позитив, а Юнги будет смеяться вместе с ним, хоть и смех для него в последнее время был инороден слегка. И это лишь самое малое, лишь то, что можно передать словами и объяснить, но и необъяснимого в нём от души. Иногда он уходит посреди «разговора» и возвращается через час, два или игнорирует Юнги до следующего утра. Иногда он бросает в его окно всякие ненужные штуки и пишет, что невозможно скучал, даже если Юнги отошёл в туалет или закинуть что-нибудь в желудок, чтобы от голода не умереть. А иногда ведёт себя до того развязно, смотря исподлобья томно, облизывая губы раз в полминуты и забывая застегнуть рубашку вообще, устраивая для Юнги на своём подоконнике настолько незабываемое горячее шоу, что хочется прийти к нему и взять у этого самого окна, потому что ну невозможно уже. И сегодня один из таких дней. Сегодня Тэхён томно вздыхает, ведёт ладонью по волосам и откидывает голову на оконную раму, позволяя насладиться видом на острый кадык, глубокие ключицы и ореолы тёмных сосков: он снова забыл о существовании пуговиц и стыда. Сегодня он пишет как-то многозначительно, покусывает кончик маркера и мечтательно куда-то в неизвестность заглядывается, а потом разворачивает к Юнги альбом, и улыбка на его губах вспыхивает слишком хищная, когда «ты хочешь нарисовать меня ню?» выведено аккуратным почерком. Юнги устало прикрывает глаза, закуривает четвёртый раз за последний час и понимает, что Тэхён напрашивается на член. Понимает, что готов принести ему чёртов портрет. Понимает, что просто готов нарисовать его и ню, и сверху, и снизу, и как угодно ещё. И понимает, что держать себя в руках больше нет желания и никаких сил, а вот желание чёртового Ким Тэхёна зарождается жаром внизу живота. «Хочу» пишет в ответ Юнги, а Тэхён закусывает нижнюю губу слишком горячо и вскакивает с подоконника, томно прикрывая глаза. Юнги не особо понимает, что происходит, но когда он начинает расстёгивать пуговицу джинсов, выругивается от души и жестом приказывает остановиться, потому что это слишком уже. Он тоже слишком уже, и делает то, о чём может потом пожалеть, но какое это имеет значение, когда Ким Тэхён вот такой? Юнги готов. Юнги разминает чуть затёкшие ноги, идёт в душ, замечая, что Тэхён тоже скрылся где-то внутри, и берёт после кое-что с верхней в ванной полки, прекрасно зная, что без этого не обойтись. Накидывая свежую рубашку, вспоминая, что неделю назад обещал, он наспех сушит чуть жестковатые волосы и идёт к портрету, забирая его с собой. Выходя из дома, понимая, что там Тэхён, и Тэхён этот горячее, чем свежесваренный кофе с утра, Юнги делает глубокий вдох и закрывает за собой дверь. В конечном итоге, они оба этого хотят. В конечном итоге, Юнги снился Тэхён недавно не в безобидной позе совсем, и эта картина, отпечатавшаяся под веками слишком хорошо, снова предстаёт перед глазами, грозя из сна перетечь в их маленький мир. Выдыхая, Юнги снова закуривает, потому что нервно немного, да и в целом волнительно, и идёт к дому Тэхёна даже быстрее, чем следовало, а пепел с кончика сигареты падает на асфальт так же стремительно, как его некогда железное самообладание. Он поднимается на второй этаж, тушит сигарету о неизвестно что, медленно сглатывает и стучится в дверь тихо, боясь неизвестно чего, но Тэхён ожидаемо слышит и открывает быстро, так, словно давно его ждал. Он в той же чёрной рубашке, распахнутой. Он в тех же голубых драных джинсах, из которых выглядывает резинка боксеров. Он делает шаг вперёд, тянет к Юнги свою тонкую, изящную кисть, и хватает его за рубашку в районе груди, чтобы затащить в квартиру и закрыть за ним дверь. Чтобы отставить холст в сторону и обнять, крепко прижимая к себе. Тепло его тела заставляет прикрыть глаза, а прохладные капли с мокрых волос вызывают лёгкую дрожь. — Я думал, что ты никогда не придёшь, — шепчет Тэхён в шею волнительно, щекоча кожу обжигающим выдохом, а Юнги ловит мурашки по спине и нехотя отстраняется. — Мне казалось, что ты во мне нуждаешься, поэтому я здесь, — хрип Юнги немного надрывный, но он больше не испытывает волнения. Внутри что-то другое. Внутри, под кожей, в артериях, венах, сердце и прокуренных лёгких только Тэхён. Только его улыбка и только его тепло. — Не только в тебе, но и в том, что упиралось в бедро пару секунд назад, — наполненный дерзостью шёпот Тэхёна действует на Юнги, как афродизиак, и он совсем забывает о том, что они так и не выпили за знакомство, как нормальные люди, потому что быть нормальными — не про них. Юнги ничего не отвечает, ведь ответ без надобности. Юнги молчит, поднимает на Тэхёна взгляд и тут же жалеет об этом, потому что глаза его, всегда тёмные, сейчас практически чёрные и бездонные. Юнги смотрит в них, не отрываясь, а внизу живота, где до этого горело и плавилось, вспыхивает желание ещё сильнее, где-то на грани с безумием. Тэхён словно бы это чувствует, словно понимает всецело и облизывает пересохшие губы, а Юнги переводит на них взгляд и пропадает. Просто больше ни о чём не думает. Юнги делает шаг ближе. Тэхён неосознанно отстраняется. Юнги тянет к его щекам чуть шершавые от кистей ладони, обхватывает горячие щёки и ведёт пальцами дальше, зачёсывая назад мокрые волосы. Ему безумно нравится, как Тэхён сейчас выглядит. Ему нравится, как соблазнительно блестит его карамельная кожа и капли воды в ключицах. Нравится, как он шумно сглатывает, и кадык пляшет на сводящей с ума шее, которую хочется украсить засосами. Его сводит с ума, что Тэхён смотрит откровенно, не скрывая свои желания, и нравится перехватывать его за затылок, чтобы смочить эти вечно сухие губы собственными. Юнги целует Тэхёна глубоко и жадно, словно не существует завтрашнего дня, словно они завтра расстанутся. Он толкает его дальше в квартиру, скользит языком по языку и дрожит от возбуждения, когда слышит жалобный полустон, отстраняясь на секунду, чтобы разорвать нитку горячей слюны и припасть к шее, вылизывая с неё привкус чего-то мятного. Он судорожно сбрасывает с плеч Тэхёна рубашку и скользит горячими ладонями по груди и чуть впалому животу, останавливаясь на ширинке брюк, отмечая под ней твёрдость и готовность перейти к большему. Тэхён словно крепкий алкоголь для Юнги, и он пьяно, смотря ему в глаза, улыбается, проскальзывая ладонью под призывно торчащую резинку боксеров, обжигаясь плотью, наслаждаясь горячим тэхёновым выдохом. Он выглядит беззащитным тигрёнком в руках Юнги, совсем-совсем маленьким, но он не станет спускать ему с рук развязное поведение, не станет возиться с ним, как с неопытным. Он обхватывает пальцами его стоящий член и второй рукой к себе за подборок притягивает, чтобы постанывал в его губы, чтобы только Юнги мог контролировать обжигающее дыхание. На долгие прелюдии нет ни сил, ни желания, и Юнги переводит взгляд за тэхёнову спину, не прекращая ему надрачивать. Улыбаясь в его губы очень ядовито, снова заставляя двигаться вглубь комнаты, он доводит Тэхёна до заветного окна и прижимает задницей к подоконнику, свободной рукой расстёгивая джинсы и позволяя податливому Тэхёну заняться чуть взмокшей на спине рубашкой, позволяя дрожащими пальцами расправиться с пуговицами, чтобы почувствовать на теле жар его губ, чтобы он тоже мог получить желаемое. Скользя языком по ключицам Юнги, Тэхён не сдерживает себя и оставляет отметину, а Юнги отстраняет его, хищно скалится и едва ли остаётся в сознании от того, насколько Тэхён сейчас соблазнительный: у него умоляющий взгляд, лёгкий румянец на смуглых щеках и сбитые выдохи, словно пар, оседают на висках тёплыми каплями. Он перехватывает его руку, лежащую на талии, и тянет к губам, рассматривает. Он шепчет «я недостоин этих рук» и целует пальцы Юнги нежно, аккуратно, словно сокровище. Он чуть ли не плачет, когда Юнги в отместку жмёт на уретру, но не отпускает руки и скользит языком по шершавым подушечкам, а Юнги наблюдает за ним и хочет его без остатка. Полностью. Забирая у Тэхёна игрушку, наказывая за засосы, которых на бледной коже Юнги так давно уже не было, он кусает Тэхёну губы и не позволяет взять на себя ведущую роль, не позволяет расслабиться, крадя его рассудок, съедая стоны, распаляющие лишь сильнее, жестокие. Он отстраняется под недовольное «ещё, пожалуйста» и гладит твёрдые соски, чтобы после легко прикусить и надавить языком, ощущая мелкую дрожь, ощущая, как он подаётся сам и хочет, чтобы Юнги наконец взял его. И он не откажет ему. Он это сделает. — Тебя когда-нибудь растягивали? — интересуется Юнги очень жарко, губами касаясь пирсингованной мочки тэхёнова уха, облизывая. — Нет, но я несколько раз делал это сам, чтобы узнать, какие от анального секса ощущения, — густой низкий шёпот делает откровение Тэхёна ещё более изумительным, и Юнги прихватывает его за ягодицы, сжимает, наслаждается лёгким замешательством. — Тогда я буду первым, — Юнги пьяно улыбается во взмокшую шею и губами ведёт по артерии, оставляя языком влажность, немного прикусывая, — только запусти руку в мой правый карман, чтобы мы могли перейти к этому. — Мне будет очень больно? — выполняя просьбу, проникая в карман очень медленно, Тэхён нащупывает небольшой тюбик лубриканта и достаёт его, с интересом рассматривая. — Ничего не обещаю, но ты к этому привыкнешь, ведь всё только начинается, — совсем не обнадёживает Юнги и делает шаг назад, смотря в окно, за которым его пыльное убежище от всего и мольберт, понимая, как Тэхён себя всё это время чувствовал. — Мы начинаемся. — А могли бы всё-таки выпить за знакомство для начала, ты так не думаешь? — Тэхён немного боится первого раза, но по его томно прикрытым глазам видно, что отступать вовсе не собирается. — Могли бы, но разве мы нормальные? Не дожидаясь ответа, Юнги окольцовывает тэхёнову талию и притягивает его ближе, оставляя на губах успокаивающий поцелуй, чтобы после резко развернуть к себе задницей и немного прогнуть, заставив опереться на подоконник и застыть в предвкушении. Забирая из его руки смазку, второй приспуская джинсы и боксеры, он раздвигает его крепкие бёдра коленом и щёлкает крышкой тюбика, а Тэхён сам подаётся чуть ближе и не сдерживает стона, когда Юнги приставляет подушечки пальцев к анусу, когда надавливает и медленно входит в него двумя пальцами. Внутри Тэхёна очень узко, жарко, удушающе, и Юнги использует чуть больше смазки, гладит его по спине, шёпотом заверяет, что всё будет хорошо, что за болью придёт наслаждение. Тэхён принимает слова на веру и насаживается на узловатые пальцы сам, жарко постанывая от новых ощущения и чувств, оставляя испарину на окне, а Юнги льнёт чуть ближе и добавляет третий, понимая, что уже достаточно. Вынимая пальцы под резкое хлюпанье, восхищаясь им, он расстёгивает ширинку брюк, и член его, влажный от естественной смазки, оставляет со шлепком след на тэхёновом упругом заду. Вздрогнув, Тэхён чуть приподнимается, находит спиной грудь Юнги и спасительно в неё упирается, но бежать уже некуда и точно не хочется: Юнги видит в отражении окна густо-чёрные прикрытые от возбуждения глаза, и этого хватает, чтобы прогнуть свою непостоянную музу назад, головкой члена упираясь во вход. — А может, — волнуясь, трепетно выдыхает Тэхён, когда Юнги сжимает на бёдрах пальцы и собирается потянуть его на себя, — после ты напишешь эту картину и отдашь её мне? — Если так сильно хочешь, — шепчет хрипло Юнги и делает первый резкий толчок, теряя голову от узости и громкого всхлипа, давая Тэхёну привыкнуть, давая в полной мере почувствовать его в себе, — но только сейчас я напишу для тебя оргазм.

Юнги ненавидит слово «вдохновение». Юнги ненавидит так крепко и едко, но до безумия любит соседа из дома напротив, который теперь для него самый главный его источник.