Премьер

       Я нажал на кнопку дверного звонка Алёниной квартиры и отошёл чуть назад, чтобы меня не шибануло дверью. Спустя несколько мгновений она отворилась, и взору моему предстала высокая и казавшаяся совсем молодой Наталья Юрьевна, мама Алёны. Это была женщина лет сорока трёх, с вытянутым, скуластым лицом, крупными, глубоко посаженными глазами голубого цвета, мелким, вздёрнутым носом и тонкими коралловыми губами; её русые мелированные волосы были собраны в высокий пучок, а мелкие пряди, выбивавшиеся из общей конструкции, были убраны назад жёлтым ободком; одетая в рубашку и юбку, она заставляла думать о себе, как о только вернувшейся с работы, но закатанные по локоть рукава и полотенце на плече говорили о том, что она дома давно и уже готовит. Да и запах жареных котлет оповещал об этом с самой первой секунды, что я появился в подъезде. Пахло ими невыносимо вкусно, да настолько, что даже мой полный еды желудок заурчал.        — Дима? — как-то удивлённо произнесла она, тупо глядя на меня. Я неудовлетворённо покосился в ответ. — А ты зачем тут?        — За Алёной пришёл, мы же в ДК на выступление идём, она Вам не говорила? — прищурился я, а в голове взорвалась тысяча и одна мысль. Неужто правда Вадима ждали?        — Говорила, но… — голос задребезжал полной неуверенностью в точности произносимого.        Но?        Договорить ей не удалось: в коридоре показалась верещащая Алёна. Она быстро накинула своё пальто, протиснулась меж матерью и стеной, а затем оказалась на лестничной клетке. Румяная Наталья Юрьевна выгнула одну бровь в искреннем замешательстве. Я же глядел на неё непозволительно долго, но появившаяся подле Алёна одёрнула меня за рукав, словно упрекая: «Смотри на меня, идиот, я тут и жду!». Я кое-как оторвал свой взгляд от той гаммы эмоций, что испытывала её мать, а после всё же посмотрел на Алёну. На ней была всё та же школьная форма: синий строгий пиджак, белая, отглаженная блуза, юбка-карандаш и тёплые сапоги по колено. Как-то нехотя и со странной улыбкой Алёна потянулась к моему лицу и поцеловала меня в щёку. Мне показалось даже, что это было сделано для галочки или для сглаживания неприятного казуса, который произошёл совсем недавно. Поцелуй был кротким и холодным, отдававшим полной безразличностью.        — Гм, — вырвалось у неё; я сфокусировался наконец на её лице и перестал вперять в лестницу. — Идём? Ты извини за маму, я ей не говорила, что мы с тобой идём, забыла как-то…        Про Вадима говорила, а про меня показания поменять забыла. Бывает.        — Идём, — улыбнулся я, играя дурачка, и подал ей руку; она обречённо, но изображая весёлую мину, просунула свою руку под мою, и мы стали спускаться. Мне даже интересно стало теперь, сколько будет ломаться передо мной эта трагикомедия и кто из нас троих сорвётся первее: я, Вадим или Алёна. Хотелось, конечно, чтобы она сама мне обо всём рассказала — на том и дело с концом. Я же не изверг, в конце концов, всё понимаю. А от её попытки усесться на два стула что Вадиму хуёво, что мне. А ей так вообще тошно и отвратительно. Наверное, муки душевные терзают, как грязную и гадкую. Сама же себе могилу роет, принципиальная Алёна. Только в чём здесь принципиальность? В любви на всю жизнь? Ну, прошла любовь, завяли помидоры, чего теперь убиваться? Всё равно от её героизма на таком фоне ничего и не останется. Всё сгниёт, только правда наружу полезет. Всё гнойниками покроется, а что уж начнётся, когда они вскроются…        Когда мы вышли из подъезда, будто бы незаметно для меня, Алёна оглянулась по сторонам. Я сделал вид, что и вправду ничего не заметил и продолжил движение, а она подняла на меня свои глаза, словно проверяя, удалось ей не обратить на себя моё внимание или всё же нет. И когда увидела, что на лице моём не дрогнул ни мускул, определённо успокоилась. Слишком явной тенью это пробежало по её нарумяненному лицу; она не умела врать, но тут пока держится на плаву. Я тоже всматривался в кусты и помойки. Где-то тут должен был ошиваться Муха, который в случае чего оповещает теперь меня о всех местах, где замечал Вадима. Он ещё и своих знакомых подключил, так что дело моё приняло статус общественного. Так было даже лучше: больше информации, больше вероятности правдивости. И теперь каждый раз, что Вадим замечался у дома Алёны, она у кафе или вовсе они вдвоём, мне докладывалось об этом незамедлительно: на телефон отправлялась смс с адресом и какой-либо ерундой, и обязательной припиской «НД», что означало «Наше дело».        Всё это было выработано для того, чтобы в экстренных случаях ни Вадим, ни Алёна не узнали о том, что за ними ведётся слежка. С виду это обычные сообщения, к примеру: «Принеси мне мой учебник по алгебре, на n-ную улицу, а то я у тебя забыл. Спасибо. НД». Если вдруг подозрения вызовет эта странная приписка «НД», её договорились трактовать как «Не забуду, должен», а уж долги можно выдумать любые. Чувствовал я себя главарём какой-то мафии, у которого свои люди везде. Отчасти оно так и было, но те, кто мне помогал, часто тусовались на улице без дела, вот и получилось так, что мы им дело нашли. В обмен на это они получали от меня по двадцать рублей в день. Сумма мелкая, но для них — высшая благодать. Я не знал, правильно ли так следить, но мне жуть как хотелось правды, и, как я уже говорил, лучше бы, если бы от самой Алёны. Но коли она молчит, как воды в рот набрав, я сам всё выясню.        Шла Алёна всю дорогу молча. Постоянно ёрзала от непонятного неудобства, оглядывалась — видимо, боялась, что Вадим покажется. Иначе я её поведения совсем не понимал. И оттого во мне ещё сильнее укрепилась мысль, что между ними правда что-то есть. Я даже гордился своей идеей следить за ними, но совсем не был рад самому факту, что мне приходится проверять на верность собственную девушку. Отчасти — признаться честно — мне было уже плевать, со мной она или нет, мне просто хотелось чёртовой справедливости. Чтобы ежели уж решила со мной порвать и убежать к другому, так хоть сказала об этом мне в лицо, а не бегала к Вадиму за моей спиной. И идея наша, — возвращаясь опять к ней, — была тем самым инструментом, коим я хотел добиться справедливости. Как-то много её во мне за последнее время: сначала Аркадий, а теперь и Алёна. Превращаюсь в совсем другого человека, а скоро завернусь в кокон и стану блядской бабочкой.        Когда мы наконец пришли в ДК, беспокойству Алёны не было видно границ. Она с такой жадностью вглядывалась в людей последний раз месяцев шесть назад, когда кто-то испортил прощальный плакат для одиннадцатиклассников на выпускной. Всё бегала глазами по лицам, чуть ли не готова была разворачивать стоящих к ней под углом, под которым лица было не увидеть. И панику, отпечатавшуюся на лице её собственном, было трудно не заметить. Я же продолжал играть слепца, не замечавшего ровно ничего, находящегося дальше собственного носа. Медленно подвёл Алёну к гардеробу, чтобы сдать верхнюю одежду, а она всё бегала глазами по разноцветным макушкам. Я стал стаскивать с неё пальто, и она тут же оживилась; испугалась, видимо, ибо так подскочила, что чуть не врезала мне по подбородку головой. Обернулась и с натянутой улыбкой приняла ухаживание, хотя и было видно, что ей некомфортно.        Буду честным, я и сам боялся увидеть тут Вадима. Если бы он вдруг выплыл из толпы, я бы не по-детски охуел и просто не знал, что и сказать. С одной стороны, это было даже хорошо: мои догадки абсолютно верны, а с другой — ну не на людях же отношения выяснять. И всё же ждал я каких-то контактов меж Алёной и Вадимом для полной уверенности. Я мог бы бросить её прямо сейчас, но хочу найти этому причину. Я слишком привязался к Алёне, чтобы просто так вырвать из собственной жизни. Во мне ещё теплятся чувства к ней, и лишь присутствие Вадима в её жизни окончательно погасит костерок, превратив влюблённость в дружбу. Не думаю, правда, что я смогу с ней дружить: Вадим жуткий собственник, да и ко мне у него отношение, мягко говоря, предвзятое, а оттого недружелюбное. Он, ставлю все свои кровные, запретит ей общаться со мной за пределами школы. А вот что сделает она — вопрос другой, но с его стороны это по-свински. Я понимаю, что она будет в то время моей бывшей, но отбивать её я не стану.        Пока мы шли к залу, испуг и опасение играли на лице Алёны самыми яркими красками. Я продолжал держать её руку, за то время ставшую просто ледяной от волнения, слегка сжимал и поглаживал. Так распереживалась, бедная, я даже себя извергом чувствую. И действительно: мне можно было упрекнуть себя в излишней жестокости; будь я милосерднее — сразу бы сказал, что, мол, подозреваю, но нет, я предпочёл идти другим путём. И считал его единственным верным. Если Алёна не нашла в себе силы поговорить, то и я не буду. Когда-нибудь ей надоест вся эта байда или совесть совсем замучает, но я дождусь этого момента, если сам не сорвусь. Я просто хочу, чтобы она нашла правильным мне всё рассказать. Иначе гадко как-то, подло; особенно для той, кто в других случаях язык за зубами не держит: «Королёв, ты как вырядился?! Раиса Сергеевна знает ведь, что мы пара, ты меня перед ней подставляешь! Скройся с глаз и её, и моих!».        Сегодня в ДК было больше взрослых, чем детей, и на то было оправдание: конференция. Сегодня был слёт учителей из всех школ области, в нашей был показательный день открытых дверей, а я впервые пришёл в форме. Да чего там я — Муха поменял свой универсальный спортивный костюм на классический; даже укладку сделал и туфли батины надел, со свадьбы. Быть честным, нам всем просто пообещали закрыть глаза на прогулы и даже подтянуть дававшиеся плохо предметы, если о нас составят хорошее мнение. Все учителя были будто сделаны под копирку один с другого: все слегка горбатые, но нос задиравшие в самые небеса; глаза спрятаны за линзы очков, а в руках — толстые папки. Если бы не знал, что они настоящие учителя и на самом деле все разные люди, подумал бы, что идёт кастинг на такую роль, вот они и вырядились. Алёна периодически здоровалась с мимо проходящими, и тревожный блеск в глазах заставлял всех хмуриться.        — А вот наша лучшая президент школьного совета! Алёна Панфилова, просто солнце! Вы её уже видели в школе, — Ольга Валентиновна, директриса школы, тучная и кудрявая женщина, подошла с двумя высокими и тощими коллегами. — Алёночка, ты нездорова? — обеспокоенно спросила она и тут же поглядела на гостей, будто бы дожидаясь одобрения. Я покашлял и прижал Алёну к себе. — Алёночка у нас всегда много работает, на износ практически… Очень любит свою школу! Очень много для неё сделала.        Пока Алёна была вынуждена общаться с приставшими к ней взрослыми, я почувствовал, как меня дёргают за кофту. Повернул голову и увидел позади себя Аркадия в трико и колете, он смущённо увёл взгляд в пол и дёрнул ещё раз, потянув на себя. Я понял, что он хочет поговорить вдали от шума, а потому наклонился к Алёниному уху.        — Скоро вернусь, — улыбнулся я, в то время как она вновь вздрогнула; я оставил поцелуй на её макушке и расцепил руки.        Полностью повернувшись лицом к Аркадию, я увидел, как на его, бледном и истощённом, расцвела неподдельная радость. Мы завернули за угол, в коридор, где не толпилось так много людей.        — Я в Вас не сомневался! — залепетал Аркадий. — Не сомневался, право, не сомневался!        — Да чего ты как попугай… Не мог же я пропустить, — и тут мне стало неловко от того, что я по большей части шёл сюда назло планам Алёны встретиться с Вадимом. Но видеть Аркадия был несказанно доволен. От него на душе становилось много спокойнее, нежели там, в атмосфере, пропитанной нервной паникой Алёны.        — Да-да, извините… — вдруг осёкся Аркадий и увёл взгляд. — Спасибо, что не пропустили. Мне приятно видеть Вас подле, не знаю, с чем то связано, но Вы делаете моё бренное существование много краше!        Я прямо заулыбался, но вид Аркадия вселял в меня странную тревогу. И тон его… Надрывный, но пытающийся казаться жизнерадостным. И цвет лица желтушный, болезный, глаза помутневшие…        — Ты в порядке вообще? — выронил я будто невзначай, хотя меня и вправду волновало его состояние.        — Вы про мандраж перед выступлением?        — Типа того, — парировал. — Я когда волнуюсь, знаешь, блюю обычно, ха-ха… А ты как стресс переносишь?        И тут лицо Аркадия стало совсем бескровным. Он нервно сглотнул и затеребил ещё сильнее висевшую на тонких нитках стекляшку, игравшую роль драгоценного камня. Лоб покрылся испариной, глаза, уставленные в пол, забегали туда-сюда, и спустя пару мгновений раздался треск, следом за ним — звон. Аркадий оторвал наконец эту стекляшку и поднял на меня ошалелый, пустой взгляд загнанного в угол. И тут я понял, что задел ещё саднящую рану. Потянулся было к нему, чтобы схватить за плечи и извиниться, но он резко присел вниз, отчего я чуть не впечатался в стену лицом. Аркадий вынырнул из-под меня и ланью рванул в противоположную залу сторону. Я мысленно врезал себе. Идиот, Господи, какой же я идиот… И подумалось, что было бы правильно побежать за ним, чтобы успокоить, но мне казалось, что я только дров наломаю больше, чем помогу. Я ударил в стену и шумно выдохнул. Такой робкий, такой хрупкий… Его надо защитить. И в первую очередь, судя по всему, от меня.        Постояв на месте ещё с минуту, я счёл должным вернуться к Алёне. И тут произошло то, чего я ожидал, но не в данный момент: подле Алёны вился Вадим. Ладони превратились в кулаки в то же мгновение, желваки на лице заходили. Явился, значит, ну что же, значит опасения мои верны, но виду подавать не стоит. Я выдохнул, приводя себя в порядок после вскипевшей злобы, и зашагал, словно ни в чём не бывало, к воркующим голубкам. Подойдя к Алёне, обнял её, и она подскочила, испугавшись. Точно не ждала. Вадим отшатнулся на полметра назад и поправил ворот рубашки. По лицу его было видно: ему есть, что сказать мне. И скорее всего это о том, что Алёна наконец предпочла мне его. Но Вадим не спешил раскрывать свой болтливый хлебальник, и в этом, ясное дело, была заслуга Алёны: попросила самостоятельно со мной порвать.        — Здравствуй, Вадим, какими судьбами на балете? — учтиво начал я и демонстративно прижал Алёну ближе. Злобу на его лице трудно было не различить.        — Да вот, тётя достала билет, сказала, мне должно понравиться. А ты тут чего забыл, пень гаражный?        — Заметь, мой дорогой, что я тебя не оскорблял, а ты ко мне так грубо… — театрально обидеться было моим любимым приёмом в общении с этим идиотом. — Ну да ладно. А может, я балет люблю.        — Или девок, что тут танцуют, — пренебрежительно выплюнул Вадим, поправляя густо намазанные гелем каштановые волосы.        — Еблет прикрой, — я понизил голос. Алёна пихнула меня локтем в живот. — У меня девушка есть вообще-то, забыл?        — А кто тебя знает? Ты никогда ни единой юбки не пропускал вместе со своей мухой на привязи.        — Ты можешь оскорблять меня, сволочь, но Муху не трожь! — злоба забурлила мгновенно.        — Угомонитесь оба! — наконец вклинилась Алёна. Лицо её быстро побагровело. — Вадим, давай потом поговорим, ладно? Тебя Раиса Сергеевна наверняка потеряла, — Вадим презрительно фыркнул в мою сторону (если бы мог, вообще бы плюнул на пол, а лучше мне в лицо) и удалился к толпе учителей. — Кто тебя выдернул так внезапно? — с наигранным интересом выпалила Алёна, будто показывая, что она всё ещё со мной.        — Да так… Помнишь я говорил про парня, который мне ещё конфеты подарил? — Алёна нахмурилась, после чего неуверенно кивнула. — Так вот, он же. Аркадий. Тут играет, но фамилии не знаю.        — А… Гурьев, что ли? Высокий такой, тощий, вечно зелёный…        — А ты его откуда знаешь? — поинтересовался я, округлив глаза.        — Он года два назад у нас активничал в совете. У него такой почерк — Боже мой, мы все в экстазе бились. Ровный, если надо — с завитушками, словно с трафарета… Плакаты нам делал, грамоты подписывал. Очень способный и покладистый, дело своё любил и на помощь всегда приходил. Только у него со здоровьем какие-то проблемы… Нервы часто шалят, а сам понимаешь, каково это — в совете работать, — если честно, не понимаю, — и однажды они не выдержали. Не помню точно, что случилось, но он просто в обморок упал и после того в больнице месяц провалялся. Говорят, истощение организма было сильное, ну, типа, не только моральное, но и физическое. Ел мало, всё такое… Забыла, как называется, булимия или анорексия… Но что-то из той оперы. А после больницы он так в совет на полную ставку и не вернулся, но с плакатами до сих пор помогает.        Я слушал это, а сердце обливалось кровью всё сильнее с каждым словом. В него вонзались раскалённые иглы, его рвало в клочья и сшивало заново. Это было нестерпимо, и я чуял, как трясутся мои внутренности. То есть, он булимией (или анорексией) страдает уже не первый год… Мне даже слов не подобрать, чтобы описать степень того пиздеца, что пронёсся в моей голове и что существует в жизни Аркадия как минимум три года. А что, если больше? Что, если вообще половину жизни? И я, получается, когда про стресс спросил, я… Реально на больное надавил? Причём еще и солью посыпал? Ну и сволочь же я… (от себя стало тут же противно до дрожи). Алёна посмотрела на меня снизу вверх, задрав голову, а я смотрел в расплывшуюся пятном толпу, просто понимая, что сделал Аркадию нестерпимо больно по неосторожности, нетактичности и глупости. Оттого он и рванул так прочь. Мудозвон. Я такой мудозвон. Надо было догнать и извиниться. Даже если бы он не захотел меня слушать.

***

       Со дня выступления прошло ещё несколько. И с того дня я чувствовал себя главной сволочью мира, а масла в огонь моего самобичевания за туполобость подливал ещё и тот факт, что Аркадий в школе не появлялся. Каждый день я стоял у кабинетов, в которых у его класса должен был быть урок (о его классе я узнал от Алёны). Но его было не видно. И за это я готов был врезать себе ещё больше. Довёл парнишку, он же в таком состоянии может и руки на себя наложить… Про булимию я прочёл из медицинских книг и почерпнул из всемогущего интернета. Это отвратительное состояние, когда ты не ешь, недолюбливая собственный вес и вечно считая его чересчур, а потом обжираешься до отвала и откровенно ненавидишь себя. Теперь для меня всё встало на свои места. Всё, начиная с того самого дня, когда я нашёл Аркадия блюющим в туалете. Но мне было не особо понятно то его апатичное состояние. Но при булимии назначаются всякие препараты, у которых может быть такая побочка… И вот, зачем ему нужен был бизак. Чёрт.        В тот день Аркадий, несмотря на нашу стычку, выступал с прежним рвением и довольством. Ему действительно было отрадно носиться по сцене — это было, наверное, единственным в его жизни, что приносило удовольствие (в зал он почти не смотрел: видимо, не хотел со мной глазами встречаться). Или это и стало тем, что привело его к такой жизни. Балерины и артисты балета же должны быть хрупкими, тонкими и звонкими… Но в них же и мышечная масса быть должна, только вот в Аркадии её маловато. На вид, по крайней мере, так-то я его не щупал. А он же вообще весь ломаный, весь худосочный до невозможности, вечно бледный, вечно какой-то забитый… Сразу болезненность в нём видно, а я списывал на телосложение. И я всё ещё не прощал себе те слова. Всё ещё прокручивал их в голове, а потом меня словно било по затылку — его бешеные глаза; пустые, совсем блёклые. И губы. Белые, дрожащие.        В очередной раз я стоял у кабинета. У его класса должна была быть физика, но до звонка на урок оставалась минута, а его так и не было. Я хотел просто извиниться перед Аркадием, и это было единственным, что занимало мои мысли. Я нервно крутил телефон в руках, даже не думая о том, что мне так и не пришло ни сообщения от моих ищеек. Да и хуй со всем этим: видимо, Алёна приказала залечь на дно. Мне вообще не до этого сейчас… И когда я успел так переключиться? Неважно, просто неважно. Потом их поймаю, когда с Аркадием разберусь. И мне не надо было, чтобы он общался со мной после этого дальше (хоть мне и хотелось теперь остаться с ним на дружеской ноге), мне нужно было, чтобы он меня простил. И тогда душа моя нашла бы упокоение. А я свалил бы в Москву в конце этого года. И всё. И чёрт со всем. Меня здесь Алёна уже не держит, раз она с Вадимом. Боже, хоть бы Аркадий живой был, а не в морге в холодильнике валялся.        Прозвенел звонок. Я постоял ещё с минуту, наблюдая, как подтягиваются опоздавшие, но среди них так и не заметил лица Аркадия. И это жалило в сердце до слёз. Никогда прежде я не волновался так за кого бы то ни было. И в самом ужасном случае я готов был сам явиться с повинной, что довёл человека до самоубийства. Но мне не хотелось. Не того, чтобы я сел, а чтобы Аркадий умирал. Он же жизни не видел ещё. Он многого ещё не сделал, он… Не должен вот так пропасть. И ведь кроме меня никто и не заметит. Он же серой мышкой тут ждал, когда наконец выпустится. Ждал билета в лучшую жизнь из этого Ада. Он так мне верил, так мне радовался, точно пёс… А я с ним так обошёлся. Я медленно ушёл к своему кабинету, у нас была литература, а это один из тех предметов в выпускном классе, который для определённых считается свободным времяпрепровождением. Не торопясь, вошёл, а голова моя, забитая мыслями только об одном, не варила совсем. Я просто уронил её на сложенные руки и стал вперять в белую стену.        После урока я собирал вещи. Это был последний урок что у меня, что у Аркадия, а если он не появился перед уроком, то вряд ли появится после. Алёна, как и бывало обычно, ускакала в свой совет, опять щедро накормив меня коронным «Не жди, я сегодня допоздна». Мне, если честно, было совершенно плевать. Вот до лампочки. Я, кажется, убил человека в человеке, а тот убил самого себя. И как с таким жить? Жить-то можно, но вот простить себя я точно не смогу. И ведь даже не знаю, как с ним связаться. К одноклассникам не пойду — примут ещё за Гогиного подлизу, мне оно нахуй не надо… Или, может, всё же спросить? И похуй, что подумают. Да, точно. Раз уж и Гога, и Аркадий считают меня одним из гиен, мне это уже не навредит. А даже наоборот — оно мне очень поможет сейчас. Я наконец покончил со сборами и, накинув рюкзак на плечо, собрался уже было уходить. Развернулся и, не заметив кого-то перед собой, очень звонко врезался. И если мне это столкновение ничего не сделало, то тому, в кого я врезался, пришлось несладко.        — Ой! — я тряхнул головой и поглядел на упавшего.        Этим «кем-то» оказалась маленькая, худосочная девочка. Она была непомерно мала, и если бы не бейдж с написанным на ним классом, я бы принял её за двенадцатилетнюю. Тёмные волосы были убраны в косы, на лбу лежала сальная чёлка, глаза спрятаны за круглыми линзами. Она недовольно поглядела на меня, словно ждала, что я подам ей руку. И я подал, но она её уже не приняла. Встала, отряхиваясь и кашляя. Её идеально чистая форма была вся в пыли, юбка помята, а гольфы, доходившие до колен, сползли. Гнев читался в мелких карих глазёнках, толстые губы неистово дрожали в желании высказать мне всё. Я был готов. Хуже мне не станет. Но она молчала. То ли ждала, что я начну извиняться, то ли показывала своё христианское смирение и метила в лик святых.        — Извини…        — Полно! — гаркнула она, и в ней взыграли нотки любительницы русской литературы, настолько тон был откуда-то оттуда. — Чего глазами хлопаешь? Не видел, что ли, меня? Но да ладно, к тебе я не с сим пришла… У меня к тебе просьба есть. Аркаше Гурьеву вот эту тетрадочку отнести надо, он хворает, в школу не ходит, а записи важные. Сможешь?        Я часто закивал головой. Он, чёрт возьми, жив. Но откуда ей известно, что я его знаю?