Премьер

       Моему волнению не было предела. Глаза так и бегали по полученной строчке, отказываясь верить. Нутро моё словно ухнуло в непроглядную чёрную дыру, и от этого даже сердце стало биться чаще, словно в попытках удержаться там, меж ребёр. У меня закружилась голова от ударивших в неё шока и волнения. Я знал, что это значит, знал, что когда-нибудь это случится, но отчего-то теперь не хотел идти туда. Ноги, налившиеся свинцом, так и остановились на лестнице; я словно прирос к бетону, пустил корни и скоро расцвету. Только вместо цветов на мне появятся грязные гнойники — награда за всё: за мучения Алёны, за издевательства, ложь, которую я выдавал, вертясь, как уж на сковородке, лишь бы не отхватить по ебалу, за слёзы Аркадия. Мне резко захотелось вернуться назад, к нему, ворваться в квартиру и обнять его крепко-крепко, чтобы напрочь отбило все мысли о том, что привычный мне уклад жизни рухнет с минуты на минуту.        Я был в пяти минутах от Красноармейской, а значит и в пяти минутах от окончания столь долгих отношений с Алёной. Мы были вместе с восьмого класса. Это немало, как минимум для меня, боявшегося серьёзных отношений, как огня, особенно после того, как Артур бросил беременную Иру и умчал в Анапу. Я боялся той ответственности, что упадёт мне на плечи тяжким грузом, когда я свяжу себя узами отношений с Алёной, боялся собственной несостоятельности и трусости, боялся, что тоже убегу от неё при первых же трудностях, боялся сделать больно ей и самому себе. А теперь я боюсь что-то менять. Боюсь идти туда, на Красноармейскую, потому что, быть может, и не хочу вовсе расставаться. Не хочу отпускать её, и не потому, что она предпочла Вадима мне, а потому что не хочу оставаться один. Этого я тоже боюсь. Оказывается, я так много чего боюсь — стоило лишь попасть в ситуацию, когда всё моё естество вывернется наизнанку.        К Аркадию захотелось ещё отчётливее. Теперь он в одночасье стал для меня последним спасительным островком в бескрайнем море одиночества, коим когда-то был для него я. И если раньше я и не собирался с ним дружить, то теперь почувствовал острую в этом необходимость, занывшую где-то в печёнках. Мне казалось сейчас, стоя в прокуренном и пахнущем сыростью подъезде, что у меня не осталось никого, а квартира Аркадия — пристанище для таких покинутых, как я. Он виделся мне даже святым с этими грёбаным нимбом и пышными крыльями. В горле встали слёзы, холодная и липкая рука одиночества прошлась по спине. Я так боюсь. Так боюсь. Успевши привыкнуть к Алёне, к её звонкому смеху и милой ярости, к блеску в глазах и вечной серьёзности в голосе, я и сам не заметил, как стал нуждаться в ней сильнее, чем в кислороде. Паника охватила с ног до головы.        Захотелось и курить. Я осел на лестницу, так и держа уже успевший погаснуть телефон, убрал его в карман и уронил голову в ладони. Склизкая рука давящего нечто снова прошлась по хребту, словно успокаивая меня. Мило. Я потянулся опять в карман, но уже за сигаретами. Опять эта надпись: «Премьер». Опять Аркадий. Шорохи раздались сзади, словно кто-то возился с дверью. Я встрепенулся тотчас же, хотя глаза мои отказывались сменить объект наблюдения, и мне приходилось ориентироваться на слух, взглядом вперяя в грязно-зелёную стену с осыпавшейся штукатуркой. Хотелось, чтобы прямо сейчас вышел Аркадий и позвал обратно. Я закурил. Табачный дым прогнал этот озноб неуверенности и страха, стало даже легче. Но шорохи не прекратились, становясь только громче и ближе, и спустя пару мгновений позади меня прогремело волнительное, но при этом железное:        — Эй? — я обернулся, но взгляд всё ещё был остекленевшим и пустым. Человек, стоявший выше, на площадке, чуть нагнулся. — Малой, ты чё, приход ловишь? — затянувшись, я продолжал молчать. Незнакомец спустился на ступеньку, на одну выше моей, и опять накренился вниз, в этот раз хватая меня под подмышки. Я повиновался, хоть и продолжал висеть в чужих руках, как тряпичная кукла. — Давай-ка на улицу, нечего тут сидеть…        Шаг; ещё один; несгибающиеся ноги еле шли; курить я не прекратил, но ведущего меня мужчину это не волновало. От него пахло мылом и шалфеем. Точно так же пахло и в квартире Аркадия, смешиваясь с запахом антиквариата и старины. Этот запах стал для меня новым синонимом слову «родной», заняв место запаха тех самых духов Алёны. Быстро, однако. Спустя полминуты мы вышли на улицу. Лениво исторгая крупные снежинки, смеялось небо. Негреющее солнце сдавало позиции за облаками. Мужчина усадил меня на расчищенную уже им же скамью и поглядел мне в лицо настойчиво-заботливо. Я выкинул докуренную сигарету в мусорку. Мысли стали понемногу собираться в кучу, ощущение реальности, как и ощущение холода после тёплого подъезда, окольцевало крепкими руками. В нос ударила свежесть, приведшая мой мозг, заплывший пеленой принятия собственных страхов, в окончательный (хоть и не полностью) порядок. Сердобольное, густобородое и скуластое лицо напротив, выглядевшее доброжелательно, прорисовалось чётче.        — Ну чё? Отошёл?        — Чего? — я мотнул головой.        — Отошёл, говорю, от прихода? Чем ты таким закинулся, малец? — с нотой некой зависти пробасил мужик.        — Ничем, — честно ответил я с налётом грусти. Закинуться кислотой и позабыть обо всём стало теперь моей мечтой, ибо казалось, что так будет легче смириться со всем происходящим.        — Ну-ну… Все вы так… А-а-ай! — махнул он рукой. — Не моё дело. Но больше чтоб не видел здесь в таком состоянии, понял?        Чтобы меня наконец оставили в покое, пришлось мотнуть головой. Руки неосознанно и словно на автомате потянулись снова к пачке сигарет. В голове, точно нарочно кто-то ждал, раздался эхом Цой. «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день, верно? — спросил я сам себя, закуривая во второй раз. — И если есть, к кому прийти? С кем говорить? Но захочется ли ему говорить со мной, узнай он всё? Мне бы не захотелось». Я чувствовал себя виноватым сразу перед двумя, и только привычка, взыгравшая опять во мне, могла усмирить эти горькие мысли, взрывавшиеся в голове, точно бомбы. «Привычка» — вдруг слетело с моего языка так ясно, но так обречённо, словно я понял тяготящий всех нас смысл жизни, а оттого теперь всё окрасилось иначе. И кажется, что это сделало одновременно и хуже, и лучше. Для меня наконец открылась тайна, которую я бередил ещё неделей ранее.        Моя привязанность к Алёне и нежелание расставаться сейчас обусловлены не тем, быть может, что я ещё люблю её так же пылко, а тем, что я просто привык любить её; привык быть рядом и вечно ходить вместе; привык к нежностям и заботе, вытекавшей в милые проявления любви; привык к объятиям и поцелуям; привык, что она моя. А теперь всё радикально меняется, и я остаюсь у разбитого корыта (или, если хотите, на пороге квартиры, как выброшенный щенок). Теперь у меня никого, кроме Аркадия. Я и не думал, что жизнь сведёт меня с ним окончательно. Телефон затрещал: новое сообщение. Я открыл его. Писал Муха: «Привет, ты у меня учебник оставил. Я на Звёздной. НД». Меня словно шибануло током. Выбирая меж двух зол и думая, что я остался один, я совсем забыл о Мухе, который ввалился в мою жизнь намного раньше Алёны и, что уж там говорить, Аркадия.        Я даже не понял, почему мой самый верный и преданный друг, коего я знаю на протяжении одиннадцати лет, так резко, но вместе с тем незаметно (словно так и должно было быть), отошёл на второй план, а я и не вспомнил о нём. Быть может, я не вспоминал о нём, потому как знал, что он останется? А может, потому как и не думал о нём вовсе? В плане, что не воспринимал его, как того, с кем имею отношения, близкие к тем, что у меня были с Алёной. Но почему тогда я думал об Аркадии? Голова опять затрещала. Я должен покончить со всем этим. Я не могу так больше. В ногах ощущалась невероятная лёгкость, меня словно опять взяли под подмышки, и оттого так скоро я поднялся с места. Проверил время: до Звёздной минут семь неспешным шагом. Я кончу всё сегодня. По крайней мере для себя. А для Алёны наверняка всё давно уже кончено. Но зачем же она тогда молчала?        Оказавшись уже на Звёздной, я притаился — увидел их на скамейке у парка. Обычно мы с Алёной там отдыхали. Мне стало даже тошно от того, что теперь Вадим гуляет с ней здесь, но место я себе не присваивал, так что пусть делают, что хотят. Глаза мои невольно так и пялились на Алёну: она такая беззаботная и счастливая рядом с Вадимом, что во мне даже не закипела злость. А с чего бы ей кипеть, если я и так всё знал? Знал давно и, видимо, уже успел смириться, но внезапно обрушившаяся тяжесть вдарила мне под дых громоздкими кирзачами. Меня чуть не сложило вдвое, и даже вкус крови почувствовался на языке. Голову мою посетили те мысли, о которых я думал, но думал вскользь, а потому не придавал им должного значения и надеялся, по всей видимости, что они рассосутся сами собой, словно по мановению волшебной палочки. Но сейчас я понял, что просто так не будет.        Мне нужно подойти теперь к ним и закатить скандал? С треском и криками сказать, что был лучшего мнения о них обоих? Как вообще всё это надо заканчивать? Я не знаю. Не знаю. Не знаю. Трещащая голова продолжала раскалываться. Я схватился за виски и сдал назад. Больно. Чертовски. Кажется, до этого момента я по-настоящему и не осознавал, что всё кончено — только храбрился. Но для кого? Боль была адская. Мне словно вставили раскалённое лезвие в сердце, трепещущее в раскуроченной грудине. Мне даже послышалось шипение металла на коже, и запах, ему соответствующий, зазвучал под носом. До тошноты реалистично. Я не думал даже, что такой мандраж проберёт меня сейчас, когда, казалось, надо быть твёрдым и холодным. Но меня колдоёбило, как лист на ветру, и хотелось только уйти. Я не хотел (и не мог) видеть это. Не мог видеть её счастливой не со мной. Моя безразличность всё ещё присутствовала, я чувствовал её. Но больно всё равно было. Грёбаная привычка.        Я ушёл. Не смог. Не смог сказать, что всё знаю и «Ага, поймал с поличным!». Не смог устроить разбор полётов им обоим, не смог показать своё смирение… Не смог пожелать им счастья и попросить Вадима следить за Алёной. Чем дальше я уходил, тем больше меня захлёстывали эмоции. Так легко было думать об этом, так легко было рвать с Алёной в мыслях, а на деле меня чуть не стошнило. Тоже мне… Я нервно курил. Не знаю, какую уже сигарету подряд, но с каждой я всё сильнее чувствовал это превращающее тебя в апатичный овощ спокойствие, спокойствие странное и чуть ли не мертвецкое. Словно что-то внутри меня давно ждало этого, несмотря даже на всю боль, что мне пришлось испытать. Но испытывал я чувства совсем двоякие. С одной стороны во мне взыграла привычка, с другой же я понимал: всё кончено, назад не повернуть, и мне плевать.        Я надеялся, что мне и вправду плевать. Домой вернулся совершенно убитым и не ел. С утра не пошёл в школу. Бессонница мучила меня ещё три ночи, и от волнения я даже схуднул. Я избегал Алёну, потому как понимал, что не сдержусь. Я не хотел рушить всё между нами, не мог побороть эту чёртову привычку, но отчаянно мечтал. Эта привычка превратилась давно в опутавшие и вросшие в запястья и лодыжки цепи, цепи, проржавевшие от слёз и пота, цепи холодные и толстые, как и то безразличие, что должно наконец взыграть и перебороть. Я ощущал себя боязливой дворняжкой, которая только скалится, но никогда не кинется — боится, зная, что проиграет. А я знал, что мне нужно поговорить с Алёной, но боялся. И в то же время мне было противно находиться с ней. Меня воротило от объятий, чего уж говорить о поцелуях. Я превратился в сопливую массу противоречивых эмоций.        Аркадий в то время тоже не появлялся, а меня всё сильнее тянуло к нему. Мне хотелось быть с ним, ведь почему-то мне казалось, что он, как кошка, ляжет мне на грудь и залечит все душевные раны. Мне казалось, что только его общество и может спасти меня от самого себя сейчас, от себя, разрушавшего собственное «я» бесконечными самокопаниями. Меня метало из стороны в сторону настолько, что иногда чудилось, что всё это нереально. Иногда чудилось, что это просто кошмар, кошмар настолько реалистичный, что я даже, быть может, на самом деле брежу и вовсе говорю сквозь сон. Но почему меня не будят? За что? Хотелось очнуться в мире ином, в мире, где мы с Алёной… Чужие друг другу люди. Чужие окончательно. Я не хотел быть с ней, но я всё ещё не мог её отпустить. И чего же она сама молчит? Не видит, как меня рвёт изнутри всё это? Ей настолько плевать уже?        К сведению, за меня действительно волновались все, кроме неё. Даже Гога, пытавшийся выудить из меня хоть немного того плана, по которому я должен опозорить Аркадия, сказал, что донимать не будет, пока в норму не приду. Этим он, правда, сделал много хуже, ведь потому я и к Аркадию теперь уйти не могу по собственной воле. А к Мухе я уйти и не мог: он уехал на похороны и останется с родителями у родственников до конца недели. Говорить кому бы то ни было ещё о том, что у меня на душе, не хотелось. Особенно матери, которая грезила нашей с Алёной свадьбой и тренировалась уже вязать для внуков одёжку. Я чувствовал за собой тяжесть страха разочаровать, словно я тем, что больше не вместе с Алёной, обижу или огорчу свою маму. Глупо, правда? Пожалуйста, скажите, что это глупо. Нередко мне чувствовалось, что я просто тону во всём этом болоте мыслей, а кислород взаправду кончался.        Я сидел в раздевалке в гордом одиночестве. Алёна уже ушла, я специально дождался этого момента, после звонка улизнув из кабинета как можно скорее. Она меня ни искать, ни ждать не стала. Не знаю даже: хорошо это или нет. Наверное, хорошо… А может и плохо, ведь ищи она меня, мы бы смогли восстановить отношения. Нет. Не смогли бы. Всё кончено. Я отвесил себе затрещину, эхом отскочившую в стену. Горящая щека мало-мальски привела в чувства. Ободряюще и к месту. Надо чаще практиковать. Медленно встал с холодной скамьи, и тут показался он: худой и белоснежный, такой неказистый, но такой родной… Аркадий. Моё сердце отплясывало чечётку и готово было перелопатить рёбра. Я чувствовал, как они трещат. Аркадий сиял счастьем и радостью настолько, что мне тоже захотелось улыбнуться. Он направлялся ко мне, и это несомненно радовало.        Только Аркадий оказался подле меня, я тут же обнял его, выдавив из него глухой хрип. Он даже и слова не успел сказать, но смиренно и даже с видимым желанием обнял меня в ответ. Его худосочные руки, обвившиеся вокруг спины, вселяли в меня лучшие чувства. И вправду не зря я думал, что с ним мне станет намного легче. Его присутствие словно вобрало в себя весь негатив, окруживший меня мутной, дымчатой стеной, в которой я задыхался и медленно умирал, сходя с ума с каждым днём всё больше и больше. Размеренное дыхание Аркадия даровало мне светлое спокойствие, восставшее внутри изгоревшим солнцем. Прижимая его к себе, совсем не трепыхавшегося от страха, я чувствовал, что его отношение ко мне так же имеет это терпкое и такое сладкое послевкусие, будто взаимность. Но взаимность в чём? Неважно, наверное… Наверное, я просто рад, что вижу его.        — Что с Вами? — вдруг выронил он. — Вы очень бледны, даже хуже меня… Это звоночек, где ниточка?        — Не понадобится, — улыбаясь, ответил я. — Не понадобится. Ты рядом — большего мне не надо.        — Это… — рвано и неуверенно. — Вы хотите со мной дружить?        — Хочу. Очень. Без тебя мне не жить, — молчание повисло меж нами. Учащённое сердцебиение Аркадия давало мне новый повод для улыбки. — Ну нихуя я тут на слова какие разошёлся…        Аркадий звонко рассмеялся. В нём не играла уже та болезненность, и мне виделось это знаком.        — Узнаю Вас — приходите, кажется, в норму. Я сейчас на тренировку. Не хотите со мной?        — Хочу, — быстро выпалил я и уставился носом ему в макушку, чувствуя, как горят мои щёки. Отчего же? — Давай тогда, переодевайся, на крыльце встретимся.        Аркадий кивнул, улыбаясь, а затем отпустил меня и ушёл в сторону раздевалки средней школы. Я чувствовал себя намного спокойнее. Я словно принял пилюлю от боли, которая просто обрубила весь негатив, скопившийся внутри меня. Мне хотелось безмерно и постоянно улыбаться. Аркадий зажёг во мне в очередной раз миллиарды мелких фонариков, больше походящих на копошащихся светлячков, но до того мне нравился этот медовый свет, что плевать было. И от этого медового света становилось в разы теплее, чем могло бы быть, даже находясь вплотную к костру. Радость щекотала рёбра беспризорным, ведущим свою жизнь играючи ребёнком. Смеяться хотелось отчётливо — я чуял его, карабкающегося по моей глотке. И я готов был поддаться этому порыву, но боялся, что смех мой станет чересчур. В другие моменты мне хотелось наплевать на всё и всё же рассмеяться, ведь сейчас был редкий в свете последних событий момент, когда мне по-настоящему хотелось это делать.        Когда я закончил переодеваться, Аркадий ещё копошился в раздевалке, и потому я вышел на крыльцо. Закурил. Это приятное, колющее в онемении волнение было мне любо и даже симпатично. Нутро моё трепыхалось в ожидании, словно я сейчас встречусь с какой-нибудь знаменитостью или исполню мечту всей жизни. Но нет — из двери вышел лишь Аркадий, но даже его появлению я был рад настолько, что моей энергией от скопившегося счастья можно было бы питать мегаполис. Разница в настроениях до и после появления Аркадия бросалась в глаза яркой, неоновой бумажкой и горела в них назойливо. Я не мог понять, отчего мне так хорошо рядом с ним, что четырёхдневная хандра прошла, словно её и не было, но я и не чувствовал потребности узнавать. Это было что-то таким простым, что само собой разумеется и просто есть, и это нужно принять, как должное.        — Идём? — спросил я, глядя на то, как Аркадий поправляет своё заплатанное пальто. Он кивнул, и мы двинулись в сторону ДК. — Где пропадал столько?        — Болел, знаете же… Были ведь у меня, — как-то саркастически недовольно выдал он. — Но после Вашего прихода решительно пошёл на поправку. Как рукой сняло, представляете… Но мы не о том, давайте? Давайте о Вас лучше. Что же с Вами сталось?        — Со мной? — раздражение взыграло в голосе, отчего он дрогнул. — Ничего. Тоже приболел, наверное. Но сейчас, как видишь, всё заебись, — я выкинул окурок от сигареты, словно хотел прекратить говорить об этом. Аркадий это уловил. — Знаешь… Я просто хочу сказать тебе спасибо, что ты есть. Я редко кому это говорю. И вообще редко на эмоции не скуплюсь. Ты хороший. Даже слишком. И иногда мне думается, что тебе опасно быть рядом со мной, но мне трудно тебя отпустить или вовсе отвадить. Поэтому я прошу прощения.        — За что?        — Надеюсь, что тебе не придётся узнать, за что… — повисло гнетущее молчание, но совсем не давящее на нас сверху. — Потому забудь. Мы друзья, помнишь?        — Помню, — лучезарно улыбнулся Аркадий и чуть сощурил глаза. — Спасибо.        — Вот уж не за что, нашёл, за что благодарить…        В лёгких беседах и прошла наша дорога до ДК. Между нами чувствовалась странная, но давно пойманная мною связь, красной нитью оплётшая наши с ним сердца. Звучит сахарно и как-то странно, но мне чудится, что так и есть, и оттого так легко нам с Аркадием общаться, оттого наше общение и становится отдыхом, выводящим только на хорошие эмоции. Мы подошли наконец к ДК, и я решил проводить Аркадия до кабинета. Мы прошли в нужное крыло, и Аркадий, поглядев на время, подошёл к двери и подёргал ручку. Дверь оказалась заперта, и потому он ушёл к раздевалке, а я последовал за ним, ибо не знал, куда деться.        — Запасной ключ мне Настасья Ильинична доверила, как самому ответственному, — гордо произнёс он, входя в раздевалку и снимая с крючка тонкий ключ на плетёной нитке. Мы вернулись обратно к кабинету.        — Ну ладно, я тогда пойду, — Аркадий вставил ключ в замочную скважину и поглядел на меня, замерев. — До завтра?        — До завтра, — улыбнулся он, и я, развернувшись, зашагал прочь.        Послышался трещащий звук шерудящего в замке ключа, следом за ним — скрип открывающейся двери. А затем раздалось то, что я вообще не ожидал услышать: истошный, полный ужаса крик Аркадия, такой, что меня пробрала дрожь.